Как известно, с определенного момента особую роль в нем стало играть представление об обладании правами горожанина, или, как час­то пишут в литературе — правами бюргера. Само формирование этого понятия представляет большой интерес. Если в первых хартиях, как правило, говорится о правах, привилегиях жителей города — горожан, то в последующих уже ставится вопрос о том, кто может считаться та­ковыми. С точки зрения социальной это означало кристаллизацию и консолидацию бюргерства как сословия. Характерно, однако, что осно­вание для обладания статусом горожанина, как правило и по преимуще­ству (несмотря на возможность сочетания с другими критериями и на региональные варианты), — это владение домом или землей в городе, то есть нечто, не связанное с занятиями, которые мы считаем собственно городскими. Городское право, выросшее из иных видов средневекового права и в то же время отражающее ценностные ориентации средневе­ковых горожан, удержало эту норму, откровенно ориентированную на главную ценность средневекового общества — недвижимость.

         Одна из южнофранцузских грамот XIII в. зафиксировала представ­ления о критериях принадлежности к городскому сообществу в воспри­ятии горожан и права. Доказывая свои права, истцы утверждали, что они проживают в этом городе уже более 20 лет, служили в войске это­го города и платили положенные налоги, и потому должны считаться его жителями, на что противная сторона возражала, указывая, что ист­цы не платили вступительного коммунального взноса и налогов и не служили в войске, а вот он-то, ответчик, полноправный горожанин, ибо приобрел дома и другую недвижимость и «подготовился должным обра­зом, чтобы явиться перед консулами» и теперь может представить пись­менный документ о признании его горожанином, писанный публичным нотарием. К сожалению, нам неизвестно, какие свидетельства предста­вили обе стороны суду, характерно, однако, что консулы признали истцов жителями города.

         С точки зрения права формирование понятия «горожанин» означа­ло смену субъекта права. Если первые городские хартии в идеале име­ли в виду все население города, то теперь часть его оказывается за рамками собственно городских правовых норм (т.е. и за рамками единого  правосудия и справедливости, что несомненно раскалывало общность города в целом и, как мы знаем, было причиной многочисленных конфликтов). Таким образом, можно сказать, что территориальное право перерастает в сословное. Крайне важно, что городское право не знает полноправных и неполноправных горожан, а делит население города нагорожан и негорожан. Последние практически не фигурируют в городских юридических документах; либо речь может идти лишь об их изъя­тии из ведения города и ее форме, либо о них просто умалчивают. И то и другое характеризует городское право как достаточно жесткую систему, несмотря или вопреки, а может быть, по причине определенной от­крытости городского слоя, его утопического стремления к гомогенности общины.

         Известно, что особую роль для жителей городов, особенно находившихся в сеньориальной зависимости, играло получение — или фиксация — свободного статуса жителей. Разумеется, интерес права к этому вопросу сильно варьирует в зависимости от региона и условий его раз­вития, т.е. от его актуальности: он может быть выражен предельно от­кровенно (ст. 1 права Гослара), через декларирование отмены сервиль­ного статуса, либо через нормы, отменяющие или фиксирующие отсут­ствие определенного рода поборов (например, права мертвой руки, как это часто бывало в пиренейских фуэро).

         Характерно, что именно этот вопрос ложится в основу «системно­го» соответствия содержания разных его отраслей друг другу. В средне­вековом праве и практике личная свобода не обязательно сопровожда­лась и свободой распоряжения имуществом; городские же хартии сви­детельствуют о постепенном подтягивании, достройке «свобод»: лич­ный свободный статус предполагал отмену (или фиксацию отсутствия) права мертвой руки и брачного побора, т.е. открывал дорогу свободно­му наследованию и свободе брака; к этому добавлялось свободное рас­поряжение имуществом, в том числе и недвижимым (хотя иногда с пред­почтением в пользу согорожан). Из этого естественно вырастало право «одного года и одного дня» и принцип «городской воздух делает свобод­ным», хотя они не отменяли наличия рабов и зависимых у самих горо­жан, усиливая сословный характер права сословностью понятия свобо­ды.

         Естественно, особое внимание всякое право уделяет разрешению конфликтов. Средневековое право города также отчетливо осознает их неизбежность, и фиксируя прецеденты, и формируя категориальный аппарат, и предлагая способы их разрешения.

         Конфликты между горожанами, особенно в том, что касалось имущественного, обязательственного, гражданского права, разрешались прежде всего путем судебного разбирательства. В зависимости от их характера тяжба могла проходить в цеховом, гильдейском суде, в судебратства либо в городском суде. Система доказательств долгое время основывалась на соприсяжничестве, хотя и не чуждалась здравого смысла, опиравшегося на свидетельства и обстоятельства дела. Влияние купеческого суда, а потом и рецепции римского права привело к повышению роли письменных доказательств и свидетельств, что не пре­пятствовало тем не менее сохранению в некоторых местах вплоть до XVI в.  Божьего суда. Право учитывает возможность примирений и сог­лашений перед судом или вне его, перед свидетелями. С XII—XIII вв. (в зависимости от региона) вырабатывается форма арбитражного суда.

         Жизнь в городе в силу естественных причин — скученности, концентрации разнородных интересов, акцентированных социальных различий, участия в политических событиях и т.д. — давала больше поводов для проявления насилия, в том числе и в форме преступления, чем жизнь деревенская. Городское право знает такие виды преступлений, как убийства, драки, изнасилования, побои, грабежи, кражи — они состав­ляют непременные темы любого городского свода постановлений, ес­тественно, в больших подробностях, чем многие вопросы повседневной, «мирной» жизни, в силу своего выпадения из нормального, «правильно­го» хода событий.

         В случаях насилия, влекших за собой уголовные тяжбы, само нака­зание являлось своего рода разрешением и завершением конфликтов, учитывая то понимание правосудия, которое характерно для средневе­кового сознания: восстановление истины и справедливости имело своим необходимым элементом воздаяние за содеянное. Именно поэтому в те­чение длительного времени в городском праве в пенитенциарной систе­ме присутствует принцип талиона, который лишь постепенно заменяет­ся штрафами. Точно так же, несмотря на то, что кровная месть в преде­лах города запрещается, изгнание осужденного с одновременным объяв­лением его вне закона фактически молчаливо признавало ее возмож­ность. В то же время в этом явлении весьма важно отметить переход/пе­ревод конфликта с семейно-родового уровня на общинный, ибо объяв­ленный вне закона был таковым для всей городской общины, и сущест­вование такой нормы предполагало/вменяло единое отношение и оди­наковые действия всех горожан.

         Если говорить о пенитенциарной системе в целом, то она основыва­лась на обычном и королевском праве и, пожалуй, в большей степени была связана/зависела от окружающего мира, — местной традиции, по­литической ситуации и т.д. — чем от городского развития как такового. В городских хартиях мы находим в качестве кары за уголовные преступ­ления талион, вергельд, телесные наказания (плети), клеймление, острижение волос, нанесение увечий, разрушение дома, обезглавливание, объявление вне закона, изгнание, позорный столб и др. — в зависимости от времени и места.

         Особое внимание городские хартии уделяют конфликтам в общественных местах. По сути дела, охрана «мира» характерна и для королев­ского законодательства, и для обычного права. Не будучи собственно городскими, подобные установления, тем не менее, приобретали особое значение в его стенах, в связи со скученностью населения и повышен­ной опасностью возникновения конфликтов.

         Городское право отразило и осознание горожанами необходимости  «профилактики преступлений». Об этом говорят и строгие наказания а нарушения мира, и запреты появляться в общественных местах с oружием (или обнаженным оружием), характерные для городских хартий и установлений. Во многих городах, особенно в период политической и экономической нестабильности, городские советы издавали единовременные акты, ограничивавшие свободу собраний на улицах, вводившиетребования ходить по улицам ночью со светом и т.д., как это было вЛиссабоне в период волнений конца XIV в.

         Многие наказания и по типу, и по форме приведения в исполнение прежде всего публичные, тоже играли роль своего рода предупреждений. Недаром в Англии в XIII в. нарушение хлебопекарной технологии влек­ло за собой демонстрацию преступника с буханкой, повешенной на шею по всем улицам города, а в южно-французских городах за кражу пригова­ривали к избиению палками pertotamviltam. И то, и другое несомненно должно было и устрашать, и объединять общину. Наконец, не послед­нюю роль в борьбе с преступлениями играло знакомство горожан с зако­нами и установлениями, настоятельно осуществлявшееся в городе.

         И здесь мы переходим к очень важной проблеме — социализирую­щей функции права в жизни средневекового горожанина.

         С течением времени право как форма нормативного мышления обособилось от норм моральных и религиозных, а затем оказалось в руках сугубых профессионалов, одновременно став сложной и разветвленной дисциплиной. В средневековье, как мы видели уже на материале понятийного аппарата, представлений об источниках права, характера суда, эти формы были все же еще очень близки и постоянно переплетались. Блестящей иллюстрацией этому может служить знаменитое требо­вание к любому, отправляющему общественную должность, быть чело­веком «доброй славы», что подразумевало верность, честность, законо­послушность, ответственность, спокойный нрав. Набор положительно оцениваемых качеств интересен сам по себе, если сравнить его, скажем, с предписаниями идальго в Семи партидах или представлениями о дос­тоинствах рыцаря. К сожалению, они не всегда бывают описаны под­робно, иногда текст установления содержит лишь указание на необхо­димость обладания famabona, но, видимо, под этим термином скрыто примерно то же. Таким образом, право фиксирует определенный нрав­ственный стереотип, лишь соответствуя которому горожанин мог стать полноценным и полноправным участником общественной жизни. Бо­лее того, то же требование предъявлялось участникам судебного про­цесса или сделки — соприсяжнику, поручителю и т.д., учитывалось при вынесении приговора. Так, зафиксированные ценностные установки, будучи осмыслены с точки зрения права, уже навязывались и таким об­разом воспроизводились в обществе.

         Нормы городского права были таковы, что неизбежно втягивали в правоведение и правотворческую деятельность практически каждого горожанина, по крайней мере в идеале. Этого требовали правила скрепле­ния сделок, особенно на недвижимость, когда соседи непременно должны были выступать в роли свидетелей; этому способствовало участие в су­дах разного уровня, и в качестве членов судебной коллегии, и в качестве присяжников, свидетелей, поручителей, не говоря уже об участии в городском управлении. Городская ассамблея давала возможность творить правовые нормы, в то время как открытость заседаний судов, пока она существовала, создавала условия для контроля со стороны населения го­да за соблюдением законов и установлений. В крупных городах с высо­ко развитым управлением преимущественно юга Европы эту роль игра-пи так называемые «анкеты» и доносы на должностных лиц.

         В такой ситуации знание обычаев и законов было необходимым компонентом знаний о мире и участия в общественной жизни. Возмож­ным же оно становилось в силу доступности правовой информации. Она обеспечивалась участием в ассамблеях, возможностью присутствия на суде, оглашением решений и установлений городского совета, равно как и королевских ордонансов, на городской площади, записью законо­дательных актов, городских и королевских, в городской книге. До нас дошли грамоты, подтверждающие, что члены городского совета дово­дят до сведения жителей обращения к ним короля. В городских школах дети горожан получали первые знания в области права. Наконец, появ­ление законоведов и возможность воспользоваться их консультацией открывала дополнительные пути к знакомству с предметом. В то же время оно играло двойственную роль, как бы отчуждая юриспруден­цию, право от его создателей и пользователей.

         Приобщение к правотворчеству и знанию права в подобных фор­мах, подразумевавших его практическое освоение и применение, дела­ло право живым и актуальным для горожанина. В то же время в разно­образии его уровней и видов, сосуществовавших в городе, проявлялась, как и в других областях жизни, одна из особенностей городской жизни — наличие паутины/множественности однопорядковых, но различимых явлений. Позволю себе предположить, что как полилингвизм меняет психологию человека, так и привычка к разнообразным формам пра­вовой жизни приучала горожанина к большей динамичности, терпимо­сти и гибкости восприятия социального мира.

         Итак, обстоятельства рождения городского права обусловили его двойственность. С одной стороны, ему были присущи черты, общие для всего средневекового права, что особенно сказывалось в формах, кото­рые оно обретало. Этому способствовала и вечная тяга к врастанию в окружающий мир, к тому, чтобы обладать теми знаками и признаками статуса, которые имели лица привилегированного статуса. С другой бороны, целый ряд привилегий и свободы — личная, брака, собственно­сти — постоянно сталкивали город именно с этими слоями общества и по сути ставили город как субъект права вне иерархии: ведь в идеале жи­тель города – «ничей» вассал, «ничей» зависимый. Отсюда — парадок­сальное явление, если учесть гетерогенность города как феномена и как социума — определенная замкнутость на себя и как результат этого в праве — консолидация сословия и ненавязчивая фиксация своих, от­личных от иных слоев, ценностей, что позволяло их воспроизводить.

Нельзя не признать, что дошедшие до нас средне­вековые памятники, свидетельствующие об отличитель­ных чертах и специфике отношений даннической зави­симости, сложившихся между Русской землей и Золо­той Ордой, иллюстрируют их в своем непосредствен­ном (образно говоря, «прикладном») проявлении не толь­ко в нескольких формах, но и с использованием различных властных механизмов. Что, в свою очередь, позволяет рассматривать процесс становления, стагна­ции и краха так называемого «многовекового татаро-монгольского ига» с принципиально иной точки зрения, чем это принято, например, в рамках его «хрестоматий­ной» интерпретации.

В первые десятилетия азиатско-ордынского влады­чества ханы акцентировали внимание на сборе дани-«выхода» и прочих «налоговых» поступлений исклю­чительно собственными «фискальными силами», в рамках так называемой «откупной системы» (о чем на­глядно говорит терминология летописей, в которых по­являются обозначения, не встречающиеся в предыдущий исторический период, типа «откупщик», «откуп» и «бесермен»). Из-за неэффективности деятельности му­сульманских купцов и активного саботажа со стороны местного общинного населения эти функции со време­нем передаются великим князьям, с привлечением вы­борных представителей городских, волостных и сельских самоуправляющихся сообществ, осуществлявших ряд делегированных управленческих, в том числе фискальных полномочий.

С учетом высказанного замечания одним из важ­нейших становится не столько вопрос, каким образом осуществлялась практика «исчисления» местного (город­ского и сельского) населения той или иной земли-воло­сти, а кто непосредственно — какие социальные группы древнерусского общества — стал объектом указанной акции? Вошли ли в соответственное «число» великие и удельные князья, их семейно-родовые кланы, дружины и ближайшее боярское окружение либо перепись косну­лась исключительно среднего («житьих людей», купцов) и низшего («черных людей») сословий? Наконец, не менее принципиальным с историко-правовой точки зре­ния является вполне хрестоматийный факт, что система налогообложения (при всей внешней, в том числе тер­минологической, идентичности), действовавшая в пре­делах одних подконтрольных территорий Русской зем­ли, в частности юго-запада и северо-востока (дань — «выход»), совершенно — либо в значительной мере — непохожа на фискальную практику, сложившуюся на северо-западе (дань — «черный бор»).

Известно, что Северо-Западный регион Русской земли, в силу целого ряда исторически обусловленных причин, не испытал на себе «всех прелестей» татаро-монгольского нашествия («Батыева погрома»), так как военный поход 1238 г. был приостановлен (по утверж­дению летописей — не более чем в ста верстах от «се­верной» столицы древнерусского полицентричного го­сударства). К тому времени, когда начался процесс пе­реписи населения, Новгородская, Псковская и Вятс­кая земли представляли для Орды своего рода «terraincognita» со всеми вытекающими из этого социальны­ми, хозяйственно-экономическими и политико-право­выми последствиями. В связи с чем определить статус тех территорий, которые подпадали под суверенитет и юрисдикцию новгородского вечевого собрания и вла­стных общинных институтов, формируемых непосредственно местным населением, применительно к золотоордынским ханам представляется возможным лишь на гипотетическом уровне.

Допустимо, что опосредованно — как бы exofficio — татаро-монгольскую власть выражал не кто иной, как великий князь владимирский (сажая, по «согласова­нию» с местными сообществами, на новгородский и псковский престол своих сыновей или бояр-посадни­ков), получавший на это соответствующий ханский «ярлык». Правда, понять механизм подобных «отноше­ний» весьма непросто, так как правители, приглашав­шиеся в Великий Новгород на княжение, а не зани­мавшие «стол» на правах «отчинного и дединого» на­следования, обладали строго фиксированными — дого­ворными, субсидиарно-подчиненными по отношению к публично-вечевым структурам и самоуправляющейся территориальной общине — функциями исполнитель­ного и судебного характера.

«В тот же год новгородцы по обычаю своему сотворили вече и послали с челобитьем во Владимир к великому князю Ярославу Всеволодичу, — читаем у летописца под 1241 г. в интерпретации В.Н. Татищева⁵, — прося у него сына его князя Алексан­дра (курсив мой. — В.Е.)… Ярослав же давал им сына своего князя Андрея. Они же просили снова Александ­ра… В тот же год (1255. — В.Е.) новгородцы взяли изо Пскова великого князя Ярослава Ярославича тверского и посадили его на княжение у себя в Новгороде, а князя Василия Александровича, внука Ярославсва, выгнали из Новгорода (курсив мой. — В.Е.)»⁶.

Однако для тех, с кем ассоциировалось новгородс­кая politeias — вечевая демократия (прежде всего речь идет о самоуправляющейся посадской общине одного из крупнейших средневековых восточнославянских го­родов-государств), события предшествующих двадцати лет не остались незамеченными. Что нашло свое «адек­ватное» отражение на страницах Новгородской первой летописи: «приде весть изъ Руси зла, яко хотять Татаро­ве тамгы и десятины на Новегороде; и смятошася люди чересь все лето… Той же зимы приехаша послы татарьс-кыи съ Олександромь… и псчаша просити послы десяти­ны, тамгы, и не яшася новгородци по то, даша дары цесс-реви, и отпустиша я с миромь»⁷.

Судя по тональности изложения видно, что извес­тие, непосредственно связанное с приходом в Новго­род ордынских послов, предстоящей переписью и вве­дением новой «системы налогообложения», вызвало на северо-западе Русской земли несколько иные — с эмо­циональной точки зрения — чувства, чем у составите­лей Лаврентьевского и Ипатьевского списков³. «Иссле­дователи обычно подчеркивают резкую антитатарскую направленность рассказа новгородского летописца. Обычно это объясняется тем, — пишет И.Н. Данилевс-* кий, — что он — «не испытавший на себе кошмары на­шествия», был «более свободен в своих высказывани­ях», нежели книжники северо-востока⁹. Вместе с тем редко обращается внимание на то, что для новгородца «татары» — зло «не от мира сего»^!0.

Исходя из муниципально-историографической на­правленности настоящей работы, автора этих строк в меньшей степени интересует «эмоциональность» реак­ции составителя северорусской летописи. Важнее дру­гое — чем все-таки характеризовался с практической

точки зрения так называемый «черный бор» (по суще­ству, форма поголовной фискальной повинности, рснее совершенно не известной у восточных славян?!) и отли­чался ли он от той системы взимания даней, податей и торговых пошлин, которая с успехом использовалось в других подконтрольных Золотой Орде регионах.

Средневековые памятники свидетельствуют, что ор­дынские послы, прибывшие з 1257 г. а Новгород, потре­бовали (в интерпретации летописных источников — «пс­чаша просити») «десятины» и «тамгы»¹‘. Если десятина, сравнительно хорошо известная фискальной прсктике предыдущего исторического периода, по существу, не вызывает серьезных сомнений у большинства исследо­вателей, то с «тамгой» дело обстоит несколько иначе. Спектр мнений — достаточно широк. «Может возник­нуть предположение, — считал, например, А.Н. Насо­нов, — не было ли требование «тамги и десятины»… просьбой дать предварительный побор. Это предполо­жение, впрочем, представляется нам маловероятным… Вернее, что просьба дать «тамгы и десятины» была просьбой дать «число» и согласиться платить «тамгы»; на эту просьбу «не яшася новгородци» (автор ссылается на текст Новгородской первой летописи. — В.Е.)… Возмож­но, что «десятиной» (отмечаетученый, анализируя Лсв-рентьевскую летопись. — В.Е.) летописец называет ор­дынскую «дань». Летопись (в этом случае речь идет о Новгородской четвертой летописи. — В.Е.) вместо «там­гы и десятины» прямо говорит о дани: татары «почаше просити дани, и не яшася по то новгородци»’².

Менее категоричен (в том плане, что s его анализе отсутствуют ссылки на документальные источники, ис­пользуемые другими авторами) Д.И. Иловайский, кон­статировавший, что татары «обыкновенно переписы­вали всех мужчин… и собирали дани отчасти деньгами, отчасти наиболее ценными естественными произведе­ниями каждой страны; с Руси, как известно, они полу­чали огромное количество мехов. Главные дани были: десятина, т.е. десятая часть хлебного сбора, тамга и мыт, вероятно, пошлины с торгующих купцов и приво­зимых товаров (здесь наряду с привнесенной ордын­цами тамгой почему-то речь идет об одной из тради­ционных пошлин — мыте, известной еще с первых лет древнерусской государственности). Кроме того, жи­тели обложены были разнообразными повинностями, каковы, например ям и корм, т.е. обязанности давать подводы и съестные припасы татарским послам, гон­цам и всяким чиновникам, особенно поборы на хан­ское войско, ханскую охоту и пр.»¹.

Вполне допустимо, что за требованием тамги скрывалось желание — чисто военно-прикладного значения — получить достоверные сведения об об­щем количестве лошадей и иного тяглового скота (с их последующим клеймлением)². «Татары, несомнен­но, — подчеркивает М.Ф. Владимирский-Буданов, — производили переписи населения, состоящие, веро­ятно, только в исчислении лиц мужского пола и движи­мого имущества — скота». Кроме того, ученый-историк не исключал, что со временем «тамга» могла транс­формироваться в налог исключительно торгово-пош-линного характера. Перечисляя косвенные налоги и

пошлины, встречающиеся в период становления и раз­вития Московского централизованного государства, он делает пространный вывод о том, что «завоевание татар и здесь произвело переворот: наравне с «чис­лом», столь же ненавистна была и татарская тамга, то есть торговая провозная пошлина, имеющая чисто фискальное значение; из них возникли бесчисленные частные виды пошлин… привязная пошлина и роговая (при продаже скота; это «тамга» в тесном смысле), пят­но (при купле-продаже лошадей)»³. ,

В свою очередь Г.В. Вернадский относил «тамгу» к форме специфического посадско-городского подат­ного обложения⁴: «Основной налог с городов назы­вался тамга. Как на монгольском, — подчеркивает он в одной из работ, — так и на тюркском языках термин «тамга» обозначает «эмблему», особенно — эмблему клана, а отсюда и «клеймо», чтобы метить лошадей и другие виды собственности, принадлежащие клану⁵… Тамга платилась золотом или, по крайней мере, под-считывалась в золоте. Наиболее богатые купцы (по-русски — гости) облагались налогом индивидуально; купцы среднего достатка объединялись в ассоциа­ции, которые служили единицами налогообложения. Со временем тамга приняла форму налога на оборот товаров и собиралась как таможенная пошлина»⁶.

В качестве денежного фискального эквивалента платежей, собиравшихся кочевниками с подвластной или подконтрольной территории, рассматривал там­гу Р.Г. Скрынников: «Орда обложила Русь данью. За­воеватели требовали от населения «таныу». Русские усвоили это монгольское слово и стали употреблять вместо старинных слов — «куны» и «гривны» — наиме­нования «деньги»⁷.

Итак, летописные источники свидетельствуют о том, что первый акт пьесы, под названием «перепись населения», для обеих сторон завершился в основном миролюбиво⁸: ханских послов, прибывших в Великий Новгород, вполне удовлетворил объем и количество полученных даров («даша дары цесареви, и отпустиша я с миром», — подытоживает составитель одной из се­верорусских летописей). Вопрос о политико-правовом статусе северо-западной Руси и характере отношений между Золотой Ордой и Новгородом, по существу, ре­шен не был (так как платить «тамгу» посадско-городс-кая община категорически отказалась), в немалой сте­пени благодаря реакции местного населения. «Только через год страх нового татарского нашествия на Русь привел новгородцев к горькой покорности; и то «бысть мятеж велик в Новегороде», когда «раздвоишася лю-дие и створиша супор: большие веляху меншим ятися по число, а они не хотяху»⁹.

Требования вновь прибывших в Новгород ханс­ких послов вторично спровоцировали народные — «меньших людей» (или «черни» в летописной терми­нологии) — волнения, категорически отказавших­ся участвовать в процедуре «исчисления»: «Чернь не хотеша дати числа, но реша: «…умрем честно за свя­тую Софию и за домы ангельскыя»¹⁰. Однако ситуация (причем однозначно не в пользу северо-западных зе­мель-волостей и непосредственно новгородской ве­чевой общины) значительным образом отличалась от того, с чем столкнулись горожане-общинники за год до этого». «Тяжесть всех этих налогов и повинностей, а в особенности жестокие способы их сбора, конеч­но, были известны новгородцам, и потому они сильно взволновались, — анализирует сложившуюся ситуа­цию Д.И. Иловайский, — когда услыхали, что и к ним придут татарские численники. Доселе Новгород не ви­дал татар в своих стенах и не считал себя подчинен­ным варварскому игу. Начались бурные смуты»¹².

Если исходить из того, что основной объем по­датного бремени традиционно несли среднее («жи-тьи люди», купцы) и низшее («черные», или «меньшие люди») сословия русского общества, то адекватность их реакции на вводимые Ордой дани и фискальные платежи понятна и вполне объяснима. Вместе с тем се­верорусские летописи (впрочем, как и многие другие) содержат довольно противоречивую информацию по поводу того, подлежали ли «исчислению» представи­тели высшего сословия, или перепись представляла собой подсчет общего количества жителей, без их социальной стратификации и имущественной диффе­ренциации¹³. Против чего конкретно возражали — если не открыто сопротивлялись и саботировали — боль­шинство новгородцев? Может быть, проблема состо­яла б заранее спланированной акции, направленной лишь на некоторые категории горожан-общинников, а не общую массу лично свободного населения се­веро-западной Руси? И почему при этом перепись не затронула тех, кто подпадал под юрисдикцию Русской православной церкви? «Татарские чиновники ездили из улицы в улицу, перечисляя дома и жителей и высчи­тывая количество даней. Чернь злобствовала при этом на бояр, которые сумели устроить таким образом, что дани были налагаемы почти равные на богатых и бед­ных (выделено мной. — В.Е.); следовательно, для первых они были легки., а для последних тяжелы»¹⁴.

Сложно, опираясь на столь скудный и фрагмен­тарный правовой материал, ответить однозначно на поставленные выше вопросы, тем более что дискус­сия по этому поводу идет уже не одно десятилетие. «Исчислены» были «все вообще жители, — полагал К.А. Неволин, — кроме изъятых от платежа подати особенными ханскими ярлыками»¹⁵. Исходя из того что основной целью предстоящей переписи «было опре­делить количество податей, которые покоренный на­род должен был платить своим победителям», то для полноты картины «необходимо было взять в сообра­жение имущество и источник доходов каждого лица, то она представляла не голое только исчисление лиц, но при имени каждого домохозяина в ней было пока­зываемо также его податное имущество, бывшее ис­точником его доходов, и количество подати, которое он должен был платить сообразно этому»¹⁶.

Несколько иные акценты просматриваются в ана­лизе событий, связанных с переписью новгородского населения, Н.Д. Чечулиным. Обращая внимание на то обстоятельство, что в летописном рассказе фактичес­ки не содержится прямого указания на то, каким об­разом ордынские послы осуществили «исчисление» — считая непосредственно людей (действительно прове­дя подушную перепись без учета имущественного и социального положения) или одновременно описывая собственность и оценивая ее возможную стоимость, — исследователь склонялся к тому варианту, при ко­тором имущественное положение потенциального «числа» не принималось во внимание. Иначе гово­ря, монголами был использован уравнительный при­нцип, предусматривавший «одинаковую для всех по­дать после переписи, подать поголовную»¹.

Крупнейшие советские историки, в том числе М.Н. Покровский, А.Н. Насонов, М.Н. Тихомиров и др., стремились «окрасить» события 1258-1259 гг. в цвета классово-антагонистической борьбы, дока­зывая, что перепись и установленные размеры дани изначально носили дискриминационный характер, перекладывая большую часть бремени ордынско­го «черного бора» на малоимущие слои новгород­ского общества. Так, М.Н. Тихомиров настаивал на том, что первоисточники свидетельствуют «о непра­вильном распределении налогов среди новгородцев, вследствие чего татарские поборы всей своей тяжес­тью падали на маломощных «меньших людей», а боя­ре сравнительно легко несли это бремя. Следователь­но, «меньшие люди» сопротивлялись не установлению переписи, а ее условиям, отягощавшим именно бед­ные слои населения»².

Рассматривая даннический характер русско-ор­дынских отношений в целом и известную специфич­ность, наблюдавшуюся на северо-западе Русской земли, в частности, М.Н. Покровский писал, проводя сравнительный анализ: «Иная картина получилась, когда «число» подошло к крупным центрам, матери­ально еще не затронутым, а подчинившимся орде только из страха перед нашествием. Новгородская летопись чрезвычайно живо изображает нам подат­ную реформу в Новгороде: нелегко давалось свобод­ным новгородцам превращение в подневольных «дан­ников»… Новгород во что бы то ни стало должен был быть взят в «число» вместе со всею остальною Русью… Но это был только юридический момент; напуган­ное «лживым посольством» вече уступило на словах. Все старое всколыхнулось, когда слова стали претво­ряться в дело, когда в Новгород приехали татарские баскаки и приступили к сбору дани. Они начали с во-

лостей, и уже одни слухи о том, что там происходит, вызвали в городе волнение: в новгородских волостях были не одни смерды, а и много купивших землю горо­жан, ремесленников и купцов, «своеземцев». Теперь все без различия становились данниками… Грубере-партиционный способ раскладки — по стольку-то с каждого отдельного хозяйства — был на руку богатым. Татарские данщики ездили по улицам и считали дома: каждый дом, кому бы он ни принадлежал, платил одно и то же. Учесть размеры торгового капитала степня­ки, очевидно, совершенно не умели, и новгородские капиталисты могли на этом спекулировать»³.

Подытоживая, нельзя не согласиться с выводом о том, что пресловутую дань — «черный бор» должны были платить все имевшиеся на тот момент социаль­ные группы новгородского общества: земские боя­ре («лучшие люди», «вятшие»), «житьи люди», купцы и «черные или меньшие люди». Утверждение, что «луч­шие» ничего не платили, не подтверждается докумен­тально и противоречит практике налогообложения, распространенной в пределах большинства улусов-ханств Монгольской кочевой империи⁴. «Во-первых, — справедливо констатирует Ю.В. Кривошеев, — об­щая постановка даннического дела у монголов была иной. Из источников известно, что данью облагалось все население, причем учитывалось его имуществен­ное положение. Поход к жителям завоеванной стра­ны у монголов зиждился в основном только на выгоде дани… Естественно, что монголы были заинтересо­ваны в сборе как можно большего ее количества, а это можно было сделать, собирая дань не с имущест­венно маломощного черного люда (но и с него тоже), а, наоборот, с имущественно обеспеченного слоя: в новгородском случае — с «вятших», бояр. Во-вто­рых, сама летопись свидетельствует, что от монголов страдали и бояре»⁵.

Итак, мы видим, что при установлении на подкон­трольных территориях (при этом относиться к Новго­родской и Псковской земле как к «подконтрольной» допустимо лишь в том смысле, что, не подпадая под систему прямого управления, они тем не менее вхо­дили в круг зависимых с фискально-податной точки зрения волостей) отношений даннического характера ордынцами использовалась практика прямого нало­гообложения, базовыми элементами которого высту­пали отдельный индивид⁶ и его имущественное поло­жение. Причем под «отдельным индивидом» в данном случае следует понимать не конкретного новгород­ца (точно так же, как, например, жителя Владимира-на-Клязьме, Мурома, Костромы, Ярославля, Твери или Рязани) как такового, а его личное дворовое хо­зяйство (в том числе боярскую усадьбу-вотчину). Не-движимость, в отличие от человека, способного пе­ремещаться, скрываясь от общинно-вечевых органов самоуправления, княжеской администрации или ор­дынских чиновников, — это именно тот объект нало­гообложения, который подлежал описи и внесению в соответствующий реестр⁷.

С учетом сказанного, трудно представить, что, пе­ресчитав «меньших людей» («чернь») — в своей основ­ной массе не отличавшихся чрезмерным материальным достатком, но определенно не нищенствовавших, — ордынские послы и чиновники регионально-тумен-ной администрации отказали себе в удовольствии «исчислить» наиболее платежеспособную сословно-корпоративную часть населения Новгородской зем­ли — «житьих людей», купцов и, естественно, «луч­ших людей».

Более того, тот факт, что «поголовное исчисление» затронуло все слои новгородского общества (даже с учетом, имевшей место социальной стратификации и все более усиливавшейся имущественной дифферен­циации), является наглядной иллюстрацией «демокра­тической» формы правления, сложившейся на северо-западе Русской земли.

Что мы имеем в виду, отчасти проигнорировав фискально-экономическую составляющую данничес-тва, придав ей в этом случае факультативное значе­ние, и акцентируя внимание на характере властно-публичных отношений?

Еще дореволюционной историографией⁵ было установлено, что Великий Новгород представлял со­бой совокупность самоуправляющихся территори­ально-общинных союзов (в сравнительном плане это позволяет говорить о генетической близости двух ви­дов полисной государственности — античной и древ­нерусской), в рамках которых каждая улица была самостоятельна, и составляла автономную соседс­кую общину, т.е. общность нескольких дворовых хо­зяйств. Каждый из домов-домохозяйств, независимо от того, кто в них проживал — «большие» или «меньшие» люди — был представлен своим главой на уличанском вече, избиравшем местных уличанских старост⁹.

Будучи административно разделенным на кон­цы (два из которых располагались на правом берегу Волхова, три — на левом), крупнейший город-общи­на Новгородской земли-волости непосредственно уп­равлялся помимо приглашаемого князя и избираемых на общегородском вече посадников, воевод-тысяцких и епископа пятью кончанскими вечевыми собрания­ми и кончанскими старостами-сотскими, занимавши­ми свои посты не посредством княжеского назначе­ния, но должность, а путем их избрания посадским населением, участвовавшим в работе кончанско-гс представительного органа местного самоуправ­ления. Таким образом, Новгородское вече состояло не из каких-то мифических «трехсот золотых поясов» или 400-500 новгородских бояр-землевладельцев (и в соответствии с этим носило узко-сословный, кор­поративный характер), как констатируется некото­рыми исследователями, а из самоуправляющихся кончанских и уличанских территориально-общинных союзов, представляя собой органическое социально-политическое целое¹⁰.

Впрочем, отметим, что местные земские бояре территориально не отделяли себя от той территори-

альной общины, составной частью которой являлось их домохозяйство.

В работе не так часто собиравшегося общего­родского вечевого собрания, которому, помимо уч­редительной, принадлежала вся полнота верховной представительной, законодательной и судебной влас­ти, по желанию принимали участие все свободные го­рожане-общинники и жители близко расположенных от «старшего» города волостей, «пригородов» и сель­ских вервей-погостов. Верховным правителем являлся не кто иной, как народ, населявший город-государе-тво (общину-государство). Иначе говоря», все сво­бодные новгородцы (а не какие-то «триста золотых поясов» из средневековой немецкой хроники, на ко­торую ссылаются некоторые авторы) были носителя­ми, если использовать современную терминологию, с одной стороны, государственной публичной власти, с другой — муниципальной публичной власти, в чем вы­ражалась уникальность древнерусской полисно-вече-вой демократии.

Более того, одна из характерных особенностей народовластия русских городов-государств (понять которую не в состоянии те, кто видит в наших пред­ках лишь «нищих» и «убогих») проявлялась как раз в том, что наличие богатства и материальное благопо­лучие автоматически не гарантировали «права вече­вого голоса» их обладателям. Действовало правило, в соответствии с которым право на участие в голосо­вании принадлежало лишь и непосредственно тому, кто состоял членом посадско-городской самоуправля­ющейся общины-politeias, т.е. только домохозяевам, которыми могли быть как мужчины, так и женщины^1,2. По этому поводу в Новгороде говорили: «Иной богат, да не член веча, другой беден, да член его!» Поэтому не исключено, что в первую очередь были «исчисле­ны» именно те, кто с формально-юридической точки зрения являлся новгородским «вечником» и обладал всей совокупностью социально-экономических и по­литических прав, непосредственно вытекавших из ста­туса подобного рода¹³.

Говоря о фискально-податной системе, действо­вавшей на Руси в течение многих десятков лет, доволь­но непросто представить, чтобы скотоводы-кочевни­ки, в свое время многое в военном деле и практике публичного управления заимствовавшие у китайцев, привнесли извне что-то принципиально новое (при­спосабливать под свои нужды всегда значительно про­ще, чем что-либо создавать «с чистого листа»), введя на подконтрольных территориях какое-то новшество, до сих пор не известное. «Мы не знаем, — признает Б.Д. Греков, — как именно производились переписи в целях собирания дани до татар, но мы имеем совер­шенно точные факты о взимании дани и единицах об­ложения («рало», «плуг», «соха»). Этими уже готовыми единицами обложения и воспользовались татары»¹.

Разделяя подобную точку зрения, вместе с тем нельзя не согласиться с выводами одного из крупней­ших дореволюционных историков государства и пра­ва — И.Д. Беляева, рассматривавшим сложившуюся со временем данническо-податную систему в контек­сте ее смешанного («гибридного») характера. «Раз­ные виды даней, платимых русскими в Орду, можно разделить: 1) на дани, введенные татарами, и 2) на дани, еще до татар бывшие в употреблении на Руси. К первому разряду податей принадлежит: 1) царева пошлина или дань, потом особая пошлина царице, далее особые пошлины ордынским князьям, послам и всем гонцам, посылаемым ханом в Россию. К мон­гольским же пошлинам должно причислить: во 2) за­прос, то есть надбавка дани по новому ханскому при­казанию; в 3) ям — подать, платимая на содержание татарских почт…; в 4) тамга — пошлина, собираемая на торгу от покупки и продажи товаров; в 5) заказ — временное требование ханом каких-либо произведе­ний земли, или промыслов; в 6) кормы ханских послов и коней, становое, въездное и мимоходное; в 7) по­минки, то есть подарки ханам, его женам и придвор­ным, посылаемые в знак подданства — чисто китайс­кий обычай. К татарской дани принадлежат, наконец, в 8) работы и службы по приказанию хана или ордын­ских князей. Второй разряд податей составляли сбо­ры, заимствованные от русских»².

Для того чтобы показать, в чем же конкретно на­шли сзое непосредственное отражение специфичес­кие черты введенной на Руси «монгольской системы налогообложения», рассмотрим ее в сравнитель­ном плане, взяв в качестве иллюстративной основы те группы и виды доходов, которые были хорошо из­вестны древнерусским памятникам домонгольского периода.

Анализ источников, прежде всего «Русской Прав­ды» и княжеских грамот, позволяет выделить три ос-

новные группы, условно говоря, «бюджетно-фи­нансовых» поступлений: 1) судебные; 2) торговые и 3) податные³.

К доходам податного характера относились: а) дань; б) полюдье; в) истужница; г) урок, или оброк; д) почетье; е) вено и ж) повоз.

Как и функции, связанные с охраной соответс­твующей земли-волости, полномочия по осущест­влению княжеских «налогово-финансовых» прерога­тив первоначально были ограничены исключительно сбором дани с подвластных или подконтрольных тер­риторий и племен, причем крайне трудно дифферен­цировать действия князя-правителя, связанные с его личными имущественными преференциями, и публич­ными (государственными) хозяйственно-экономичес­кими интересами той или иной земли-волости: «И ус-тави (Олег) дани словеном, кривичам и мери; и устави варягом дань даяти от Новгорода гривен 300 на ле­то», — повествует об этом летописец⁴.

Если использовать современную терминологию, дань представляла собой некую архаичную форму прямого протоналогового бремени, исторически сло­жившуюся как имущественное выражение отношений победителя и побежденного: «Рекоша козаре (поля­нам): платите нам дань»; «Поча Олег воевати дрезля-не и, примучив… имаше на них дань». Подобнся фор­ма древнего «налогообложения» была в основном распространена в период «собирания племен и на­родов» IX—XI вв. и носила фактически непостоянный, временный, военно-принудительный (если не конт­рольно-карательный?!) характер. Позднее свое пер­воначальное значение, как чисто военной операции, сбор дани продолжал иметь место исключительно с иноземных территорий, заселенных неславянскими племенами, в частности в 1 1 93 г. «идоша из Новго­рода в Югру ратью».

На протяжении длительного периода истории рус­ских славян данничёство олицетворяло собой форму племенной и этнической зависимости (или, наоборот, господства), поэтому свободно укладывалось в рамки архаики патриархальных, родоплеменных отношений. По языческим верованиям, взять вещь или имущест­во, принадлежавшую другому лицу, означало тем са­мым получить власть над этим человеком. Исходя из указанного критерия, «дань могла быть и необреме­нительной, но политическое положение данников от этого не менялось — оно все равно приравнивалось к рабскому состоянию». «По сути, —- подчеркивает С.Э. Цветков, — дань была формой собственности над племенным коллективом, но отнюдь не над его терри­торией и угодьями, которые оставались в полном рас­поряжении обложенных данью племен»⁵.

В этот период повсеместным способом взима­ния дани было полюдье — периодический объезд

правителем (со временем — специальным воеводой-«даныдиком», назначавшимся князем: «в то же вре­мя приключися прити от Святослава дань емлющи Яневи») во главе дружины в конце осени, после сбо­ра урожая, в форме регулярного военного похода, присоединенных ранее территорий. Так, например, в 945 г. Игорь Старый «иде в Дерева в дань… и наси-ляще им мужи его», собрав причитавшееся Киеву, го­ворит дружине: «Идете вы с данью домови, а яз въз-вращюся и похожю еще»⁶.

Несмотря на то что обычай княжеского полюдья сохраняется и в XII — начале XIII в. (к примеру, лето­писный автор упоминает, что в 1 1 90 г. «великому кня­зю сущу в Ростове в полюдьи»), существенным обра­зом меняется само институциональное содержание этой акции, так как князь направляется в соответству­ющий город-общину или волость осуществлять уже ис­ключительно судебные функции, получая, естественно, при этом какие-то подарки и подношения, со временем приобретшие статус как бы обязательных и постоян­ных источников княжеского дохода — полюдье даровь-ное и погородье. Собственно в полюдье, как ежегод­ный поход по принудительному сбору причитавшихся податей (о котором упоминает Константин Багряно­родный), князь уже не выезжает, так как дань из приго­родов доставляется в «старший» волостной город на­местниками-посадниками, а в пригороды направлялась непосредственно общинным населением подвластной или подконтрольной территории через выборных пред­ставителей местного самоуправления: «на Копысе по­людья 4 гривны», — определено, например, в грамоте князя Ростислава.

С этой целью система полюдья длительное вре­мя дополнялась так называемым повозом — предва­рительным, сбором дани в специально установлен­ных для этого населенных пунктах (которыми чаще всего являлись все те же княжеские крепости-погос­ты, строившиеся для осуществления функций воен­но-оборонительного, административно-управлен­ческого и фискально-податного характера), с его последующей доставкой по назначению: «устави по Мьсте, повосты и дани, по Лузе оброки и дани; и ло-вища ее суть по всей земле, — записал средневе­ковый автор-компилятор о процессе упорядочения системы управления, осуществленном княгиней Оль­гой, — знаменья, места и повосты, и сани ее стоят в Плескове и до сего дне, и по Днепру перевесища и по Десне»⁷.

Трансформировавшись в подать внутригосударс­твенного и постоянного характера, дань получает не только новое содержание, но и название — урок («об­рок»), или уклад. Подобная эволюция наглядно иллюс­трируется, например, взаимоотношениями древлян и княгини Ольги: в течение всего периода завоевания они облагаются данью (устойчивые размерь¹ которой, к сожалению, неизвестны), однако сразу же после при­соединения Древлянской земли к Киеву и Полянской не устанавливаются «уставы и уроки». Кроме этого, книжник-компилятор отмечает, что новгородс­кие посадники ежегодно выплачивали Киеву «уроки» е 2000 гривен. Вместе с тем «такое употребление тер­минов непостоянно выдерживается и в древнейшее время: Ольга в Новгороде установила погосты, дани и оброки. Олег заповедал грекам давать «уклады» на

русские города. Впоследствии… термин «дань» окон­чательно утвердился за внутренней податью»⁸.

Необходимо подчеркнуть, что урок (или оброк) представлял собой не только один из древнейших видов платежей (об оброках летописи говорят при­менительно ко времени правления княгини Ольги, установившей «оброки и дани по Луге»), но и фис­кальный институт, наиболее часто встречающийся в источниках домонгольского периода. Скорее всего, термином «урок» («оброк») обозначались все виды общественных работ-«служб» и податей, в случае возможной замены отправления соответствующей повинности или службы в «натуральной форме» ка­ким-то денежным либо иным имущественным эквива­лентом, со строго и заранее фиксированной суммой выплаты. Территориальным общинам при этом пре­доставлялось право самим определять, в какой — денежной или натуральной — форме осуществить ис­полнение. Кроме того, оброком традиционно назы­вались подати, собираемые с различных промыслов, в частности — рыбных, солеварных, бортных ухожа-ев, бобровых гонов (и вообще с отлова зверей, пре­жде всего пушных). «А у Торопци урока 40 гривен и 15 лисиц и 1 0 черных кун, невод, бредник, трои сани рыбы, две скатерти, три убрусы, берковеск меду», —

встречается упоминание об оброке с рыбной и пуш­ной ловли, сбора меда в уже цитировавшейся гра­моте князя Ростислава¹.

Характерно, что податями облагалось не все местное население соответствующей земли—во­лости, а лишь тяглые дворы-домохозяйства погостов (вервей), так как с бобылей — истужников собирал­ся особый сбор «по силе, кто что мога». Города и их посадские общины были освобождены от уплаты ка­кой-либо дани, с них взималось лишь так называе­мое погородье («урок» и «почетье»)². Непосредствен­ными объектами «налогообложения» традиционно являлись дым (двор) и рало (плуг, соха). Однако не­льзя не отметить, что, в сущности, это было одно и то же, т.е. оба несли в себе синонимично-тождест­венные понятия — земельный надел, обрабатывае­мый одним двором-домохозяйством или владельцем дома («соха» в данном, случае не представляла со­бой орудие сельскохозяйственного труда, исполь­зуемое для получения «прибавочного продукта», а олицетворяла соответствующий возделанный учас­ток земли).

В течение всего «киевского» периода Древняя Русь не знала поголовной, или подушной, подати». Видимо, речь должна идти об отдельной семейной

общине (независимо от количества родственников и сзойственников в ее составе), ассоциировавшей собой соотношение частноправовых и обществен­но-публичных имущественных отношений’¹.

Причем взаимоотношения двух системообра­зующих элементов публичной власти — князя и са­моуправляющейся вечевой общины — выражались в том, что «централистская» роль государства (зем­ли-города) и княжеской администрации состояла в определении вида и размера налога-подати и рас­пределении его по соответствующим волостям и погостам (вервям). Конкретную же «разверстку» по дымам или сохам и детализацию процесса выплат через сзоих старост и сотских — осуществляло семо «децентрализованное» волостное или сельское об­щинное население («по животом и промыслам») в рамках реализации принципов традиционного мест­ного самоуправления. Например, в уставных грамо­тах ряда удельных князей (новгородского Станисла­ва, смоленского Ростислава и др.) мы находим, что для установления церковной десятины предписыва­лось, в частности, по Смоленской земле собрать 3053 гривны, при этом размер прямого обложения погостов, в зависимости от уровня благосостояния их жителей, варьировался от двухсот до двух гри­вен: «В Торопчи дани 400 гривен, а епископу с того взяти 40 гривен, а в Жижци дани 130 гривен, а с того епископу взяти 1 3 гривен, а в Каспеси 100 гри­вен, а из того епископу взяти 10 гривен». Кроме этого, имел место и особый вид косвенного нало­га, исчислявшегося в предварительном порядке, — передмер.

Такой способ взимания податей, как истужницы, встречается в письменных источниках крайне ред­ко. В частности, читаем в грамоте князя Ростислава: «У Вержавленех у 9 великих погост дани 800 гривен, а предмера сто гривен; а на истужницех 100 гривен». Мы видим, что истужницы представляли собой архс-ичную форму платежей, фиксированный размер ко­торых определялся заранее. Однако это практичес­ки все, что известно о ней, так как ни размеров, ни объектов обложения, ни тех, кто непосредственно облагался, ни в чем выплачивалась — русские сред­невековые памятники ничего не говорят.

Все жители соответствующей земли-волости, вступсвшие в брак, были обязаны вносить в княжескую казну специальную «венчальную» пошлину — вено (в более поздние периоды она так и называлась — «венечная пошлина»): «отдати Буице св. Георгеви с данию и с вирами и с продажами и вено зотьское», — зафиксировано в грамоте великого князя Мстис­лава, дарованной одному из новгородских монас­тырей (Юрьеву). Состояла из двух самостоятельных долевых взносов — выводной куницы (вносился не­посредственно невестой) и новоженного убруса (доли, закрепленной за женихом). При этом размер пошлины напрямую зависел, если использовать сов­ременную терминологию, от ценза оседлости каж­дого из вступающего в брак⁵. В ситуации, когда же­них и невеста были из разных волостей, венечная пошлина возрастала вдвое; в том случае, если они проживали не только в разных волостях, но и уездах, плата увеличивалась еще в два раза.

Одним из основных источников личных «финансо­вых средств» князя и общественно-публичых поступ­лений Древнерусского государства служили много­численные уголовные штрафы и судебные пошлины. К доходам судебного характера относились: а) виры и полувиры, б) продажи, в) судебные уроки, г) пере­суд, д) ротные уроки и е) железное.

Вира представляла собой платеж, шедший в кня­жескую казну, и взыскивавшийся за убийство челове­ка, реже — за нанесение особо тяжких телесных пов­реждений [полувираУ.

Выплачивалась либо лицом, совершившим пре­ступление (в том случае, если убийство было сопря­жено с разбойными действиями, или же в ситуации, когда преступник не являлся вкладчиком так называ-

емой дикой, или повальной, виры), либо соответству­ющей территориальной общиной в виде «дикой виры» (в том случае, если лицо, совершившее столь тяжкое преступление, было неизвестно или при совершении указанного деяния, так сказать, на людях — во вре­мя ссоры, драки² или в публичном месте, например, во время застолья). Размер платежа носил вариатив­ный характер, в основе которого лежали «социаль­ный» критерий и степень общественной опасности. Так, в Русской Правде встречается весьма сущест­венная «стоимостная» дифференциация, связанная с оценкой того, чья жизнь была подвергнута смертель­ной опасности. «Если свободный человек убьет сво­бодного, — читаем в Пространной редакции, — то мстит за убитого брат, или отец, или сын, или племян­ник от брата или сестры. Если же некому будет мстить, то взыскивать за убитого 80 гривен, когда это будет

княжой муж (боярин) или княжой тиун (приказчик). Если же убитый будет русин, или княжой воин (гридь), или купец, или боярский тиун (приказчик), или мечник, или церковный человек, или Словении, то взыскивать за убитого 40 гривен»³.

Как правило, не существовало механизма исчис­ления судебных пошлин в предварительном поряд­ке — «что ее сойдет», — тем не менее известны случаи, когда жители городов, погостов и даже целых волос­тей откупались от уплаты вир и продаж общим еже­годным взносом, правда, последнее допускалось в исключительных случаях. При этом в Русской Правде закреплялась норма, в соответствии с которой, если кто-то «не вкладывался в платеж дикой виры за дру­гих, тому община не помогает в уплате виры за него самого, и он сам ее платит»⁴.

Продажей назывался штраф в пользу князя, ус­тановленный за нанесение личного оскорбления или нарушения прав собственности. Выплачивался по-разному: либо самим виновным, либо самоуправля­ющейся общиной. Размер определялся с учетом ха­рактера преступления. «Если кто ударит мечом, не обнажив его, или рукоятью меча, то платит 12 гривен продажи (штраф в пользу князя) за обиду… Если кто отрубит у кого палец, платит 3 гривны продажи (штра­фа в пользу князя), а раненому — гривну кун… За во­ровство же чего-нибудь из клети платить вору 3 грив­ны продажи (штрафа в пользу князя)… Если скот, овцы ли, козы ли или свиньи были украдены на поле, пла­тить 60 кун продажи»⁵.

Судебные уроки представляли собой пошлину, взимавшуюся с участников гражданского или уго­ловного процесса (причем «судебные издержки» оп­лачивала сторона, выигравшая дело; «кому прису­дят» — в терминологии Пространной редакции). «А вот урочные пошлины судебные. А вот обычные пошлины судебные: от присуждения к платежу виры судье — 9 кун, помощнику (метельнику) — 9 векош; с дела о бортной земле 30 кун, а во всех прочих тяжбах с того, кому присудят, судье брать по 4 куны, а помощ­нику (метельнику) — по 6 векош… А вот урочные пош­лины за принесение на суде присяги. А вот обычные пошлины с дел, присягою решаемых: от дел по обви­нению в убийстве — 30 кун; с тяжбы в бортной и па­хотной земле — 27 кун; от дел об освобождении из холопства — 9 кун»⁶.

Под пересудом, по всей видимости, понимался особый вид судебной пошлины, взимавшейся в слу­чае повторного рассмотрения (так называемой вто­ричной тяжбы) одного и того же иска в рамках ново­го судебного процесса.

Лицо, осуществлявшее продажу (покупку) недви­жимого имущества или холопов (в терминологии араб­ских источников — «рабов», в терминологии первых Dvccr.o-византийских договоров и летописных сво­дов — «челяди»)⁷, в присутствии судьи и свидетелей брало на себя обязательство («роту») строго соблю­дать условия договора, непосредственно связанные с ценой будущей сделки. В этом случае с продавца взи­мался так называемый ротный урок, размер которого корреспондировал сумме, полученной им в результа­те продажи недвижимости или человека. «А се уроки ротнии: от головы (при покупке холопа. — В.Е.) 30 кун,

а от бортной земли 30 кун без трех, также и от ролей-ной земли, а от свободы (холопа) 9 кун»⁸.

В зависимости от того, кем с формально-юриди­ческой точки зрения считался, приглашавшийся на суд в качестве свидетеля лично свободным или зависимым (в том числе холопом), любая из сторон была вправе потребовать от суда принесения клятвы — «испытания железом» — на раскаленном металлическом предме­те. Иными словами, железное— представляло собой вид судебной пошлины, взимаемой в пользу князя, с использованием сторонами «особых средств», поз­воляющих им доказывать свою правоту, опираясь на свидетельские показания тех лиц, которые действу­ющим законодательством ограничивались в правах. «Если же случится быть свидетелем холопу, — читаем в Пространной редакции, — то он не может выступать в суде. Но истец, если хочет, может воспользоваться, свидетельством раба, сказав ответчику: «…зову тебя в суд со слов холопа, но от своего собственного лица, а не от холопского», может требовать от ответчика, чтоб оправдался испытанием железом. Если послед­ний окажется виновным, то истец берет на нем свой иск; если же явится невиновным, то истцу платить зс муку гривну, так как вызвал его на испытание железом! по холопьим речам. Пошлины при испытании железом, платить 40 кун, мечнику 5 кун, княжескому отроку — полгривны: то — урочная высота пошлины, взимаемой при вызовах на испытание железом»⁹.

К доходам торгового характера относились следу­ющие виды пошлин: гостиное, торговое, мыт («мыть»), пеоевоз, весчая, предмер, корчмиты, пись, пятно. Пошлины устанавливались чаще всего не в форме прямого «налогообложения», а с целью косвенного покрытия публичных расходов, связанных с развити­ем торговли, городского хозяйства и общественного быта, строительством, благоустройством «старших» волостных общин-городов и «пригородов», о чем сви­детельствуют, например, церковные Уставы Владими­ра и Всеволода и договор смоленского князя Мстис­лава 1229 г. с немцами.

Гостиное — представляло собой пошлину, взима­емую с купцов («гостей»), прибывших в соответству­ющую древнерусскую волость из других земель или общин-городов, за складирование и хранение «гос­тиного товара» в помещениях — подворьях, амбарах, лабазах и пр., специально предназначенных для этого и занимаемых купцами и торговцами на условиях вре­менной аренды. Дифференцировалась на целый ряд вполне самостоятельных платежей — «подворного», «амбарного», «свального» и «привязного».

Согласно традициям и обычаям, торгового оборо­та, все без исключения «гости» — купцы, прибывавшие в тот или иной торгово-ремесленный центр индивиду­ально либо в составе караване, должны были оста­навливаться на постой в пределах территории гос­тиного двора¹⁰, за что и выплачивали подворные или поворотные. При складировании товаров, доставлен­ных на отдельных судах, возах или подводах, взима­лись свальные. Наконец, особая пошлина — привяз­ное — собиралась с судов, причаливаемых в торговой пристани (причем для каждой гостиной сотни предна­значался свой собственный размер платежа). «Когда гости входили в гостиную пристань, то всякое судно, —

фиксируется, например, в одном из договоров новго­родцев с Ганзой, — нагруженное товарами, платило пошлины гривну кун».

Торговое — вид сбора, поступавшего частично в доход самоуправляющейся посадско-горсдской об­щины, частично в ксзну князя (на содержание его дво­ра и дружины) при реализации договора купли-про­дажи. Традиционно указанную пошлину выплачивали как местные купцы, так и приезжие «гости». Средневе­ковые памятники, в том числе Русская Правда, не со­хранили для нас, кто конкретно — продавец или поку­патель — и в каких процентных ставках от стоимости товара осуществлял платеж (скорее всего, им был по­купатель, но не факт?!). Известно лишь, что функции по сбору сразу нескольких видов торговых пошлин непосредственно выполнял «мытник» (при этом на­ряду с таможенными полномочиями он ведал и чис­то фискальными), упоминания о котором встречают­ся в древнейших писаных актах. «Кто купит на рынке что-нибудь краденое: коня, одежду или скотину, тот должен представить в качестве свидетелей двух сво­бодных людей или торговых пошлин сборщика (мыт­ника)»».

Л/1ыт(«мыть») представлял собой особый вид пош­лины, собиравшейся за право проезда и провоза то­варов через так называемые мытные заставы, преиму­щественно располагавшиеся неподалеку от переправ, перевозов, речных бродов или мостов. При заставах и въезде в древнерусские общины-города и селения, на территории которых разрешалось вести торговлю, располагались специальные «мытные избы» в составе мытника и его помощников. Мытная пошлина выплачи­валась не только с любого вида товара и средства пе­редвижения (судна, воза, телеги, лодки), но и с каждо­го, кто сопровождал обоз или караван (именовалась «косткой» или «поголовщиной»). Размер сбора носил вариативный характер. Так, раскладка пошлины, взи­мавшейся с торговых судов, определялась, исходя из величины, если говорить современным языком — во­доизмещения судна (в качестве единицы обложения использовалось количество досок днища и их слой). Кроме того, местные купцы находились в более при­вилегированном положении по сравнению с приез­жими, так как иноземные «гости» платили максималь­ную из предусмотренных мытных ставок.

За предоставление плавучих средств или оказа­ние услуг, связанных с транспортировкой грузов и товаров (обозов, отдельных подвод, лошадей, ино­го тяглого скота) через реки, водоемы и волоки, была установлена особая плата — перевоз. Взималась и князьями, и городскими общинами, и даже частны­ми землевладельцами, поэтому источники не содер­жат каких-либо твердых и единообразных расценок. Более того, известны случаи, когда этот вид пошлины отдавался княжеской либо городской администраци­ей «на откуп» или «на оброк» местным (волостным, сельским) самоуправляющимся территориальным об­щинам, в пределах которых располагался соответс­твующий перевоз. Чаще всего — носил сезонный ха­рактер, действовал вплоть до того зремени, как реки и озера покрывались твердым льдом (в терминологии ряда древнерусских источников — «от полой воды до тех мест, как реки станут»).

Вес’А мера (или «весчее») взимались не рынках при взвешивании и измерении товаров, предназначенных для продажи. (В этой связи примечательно отношение раннего русского государства к данной сфере обще­ственных отношений: если с введением христианства их осуществление было поручено церкви, то позднее государство вернуло себе названное монопольное право). Процедура осуществлялась под руководством специального «весчего старосты», избиравшегося из числа наиболее уважаемых и авторитетных граждан, как правило, торгово-купеческого сословия («пошлых купцов»). Тек, в грамоте новгородского князя Всево­лода, выданной церкви Иоанна Предтечи на Опоках, говорилось: «А весити им в притворе Св. Ивана, где дано ту его и держати; а весити старостам Иванским двема купцем пошлым, добрым людем, и не пошлым купцем старощенья не держати, ни весу им не веси­ти Иванского».

В другой грамоте этого же князя «О церковных судьях и мерилах торговых», предоставлявшей пра­во новгородскому епископу осуществлять надзорные функции за организацией указанной операции, пред­писывалось: «Торговые все весы, мерила и скалвы во-щаныя и пуд ладовой и гривенка рублевая и всякая из-весь, иже на торгу промеж людьми, епископу блюсти без пакости не умаливати, ни умноживати, а на вся­кий год извешивати; а искривится, а кому приказано, и того казнити близко смерти, а живот его на-трое: треть живота Св. Софии, а другая треть Свят. Ивану, третья треть соцким и Новгороду».

Размер весчей пошлины — «почем с капи, пуда, берковца и гривенки и за какой товар», как прави­ло, устанавливался в особых грамотах; стороной, вы­плачивавшей ее, всегда являлся покупатель, причем действовали дифференцированные ставки в отноше­нии местных и иногородних купцов-«гостей», облагав­шихся более высоким процентом. В частности, в той же грамоте князя Всеволода, выданной церкви Иоан­на Предтечи на Опоках, это закреплялось следующим образом: «А у гостя им имати у Низовского от дзу бер-ковска вощаных полгривне серебра, да гривенка пер­цу, у Полоцкаго и у Смоленского по две гривны кун от берковска вощанаго, у Новоторженина полторы грив­ны кун от берковска вощанаго, у Новодворца шесть мордок от берковска вощанаго»¹².

Предмер (в некоторых региональных памятни­ках — «пемерное») представлял собой торговую пош­лину, взимаемую при осуществлении операций с сы­пучими товарами (номенклатура которых была доста­точно широкой, начиная с пшеницы, ячменя, гречихи и ржи, заканчивая горохом и лесными орехами). С этой целью в местах оптовой и розничной торговли имелись специальные емкости — кади (одна кадь равнялась примерно шести четверикам), оковы, коробья, четвер­ти, осмины, — служившие для определения соответс­твующих единообразных «весовых стандартов», дейс­твующих в пределах конкретного города-государства, его «пригородов», волостей и погостов.

Исторически пятном на Руси называлось клей­мение лошадей и прочего домашнего скота при их купле-продаже, от которого со временем произош­ло наименование самой пошлины («пятно») и особых ?должностных лиц («пятенщиков»), осуществлявших ее

сбор. «А за княжеского коня с пятном взыскивается 3 гривны, й за коня смерда 2 гривны; за кобылу пла­тить 60 резан, — читаем в Пространной редакции, — за вола гривну, за корову 40 резан, за трехлетку 15 кун, за годовалую скотину полгривны, за теленка 5 резан, за ягненка и барана по ногате»¹³. Данный вид пошлины взимался с обеих сторон, участвующих в до­говоре купли-продажи. Характерно, что сделка — как продажа, так и покупка — могла быть осуществлена лишь при наличии соответствующего клейма-пятна, проставляемого пятенщиком или мытником, и ее ре­гистрации в особом реестре (с указанием имен про­давца и покупателя, возраста и масти лошади, иных сведений, относящихся к договору). Имущественно-правовые коллизии, связанные с этой разновиднос­тью торговых пошлин, рассматривались в церковных судах (например, в так называемой «Всеволодовой грамоте о церковных судах» пятно с русских лошадей было отнесено к юрисдикции сторожа новгородской церкви Иоанна Предтечи на Опоках).

Примеры, иллюстрирующие организацию «податного дела» в домонгольской Руси, безусловно, мож­но продолжить. Однако объем информации как тако­вой мало что дает с оценочной точки зрения, так как и без того картина вырисовывается в основном адекват­ная. Перед нами вполне сложившаяся и сравнительно отлаженная система фискально-налоговых отношений (где собственно азиатско-тюркское например, тамга или ям, просматривается не более чем незначительным вкраплением в общей массе публично-государственных и прочих «бюджетных» поступлений), действовавшая втех либо иных формах в рамках Киевско-Новгородской Руси и охватывавшая лично свободное посадско-городское и сельское население земель-волостей.

Исходя из того очевидного факта, что под перепись — «исчисление» подпали представители большинс­тва страт-сословий (за исключением, видимо, княжес­ких семейно-родовых кланов и Русской православной церкви), принципиальным ордынским «нововведени­ем» следует рассматривать уравнительный, с точки зрения субъектов-плательщиков, характер налогообложения, так как была ликвидирована ранее имевшая место дифференциация «податного статуса» членов городских и сельских общин.

«Десятину» (применительно к исследуемым отно­шениям) сложно считать привнесенным институтом, тем более уйгуро-монгольским, так как упоминания о ней нередко встречаются в памятниках «киевско­го» периода. Подобный вид протоналогового сбо­ра стал известен на Руси, начиная с периода ранне­го христианства и действия первых, заимствованных греко-византийских канонических памятников.

Что касается таких форм специальных платежей, как «копчур» (налог на скот), «калан» (своего рода зе­мельный налог) и «албан» (о которых в источниках име­ется крайне скудная и противоречивая информация, применительно к другим регионам-улусам «кочевой» империи, прежде всего Китаю и Персии), то о них се­верорусские и южнорусские летописи, впрочем, ток же как ярлыки и немногочисленные тарханные грамоты, практически ничего конкретного не говорят. Из чего, судя по всему, мы вправе заключить, что ни один из них по причине скотоводческо-кочевой направленности в пределах подконтрольных или нахо­дящихся в договорно-даннических отношениях с Золо­той Ордой русских земель-волостей (даже в сельской местности) введен не был.

ПОСЛЕДСТВИЯ ВВЕДЕНИЯ ВНЕШНЕГО УПРАВЛЕНИЯ — МОРАТОРИЙ НА УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ТРЕБОВАНИЙ КРЕДИТОРОВ

Как справедливо обратил внимание В.А. Химичев, мо­раторий в процедуре внешне­го управления охарактеризо­ван как правовой режим. При этом основные элементы дан­ного института правовой сис­темы содержатся не только в нормах, регулирующих внеш­нее управление, но и в нормах, касающихся других процедур банкротства. В связи с этим необходимо различать мора­торий (как правовой режим) в узком значении термина — применительно к внешнему управлению и в широком — относительно всех процедур банкротства.

По смыслу ст. 95 Закона о банкротстве в течение срока действия моратория на удовле­творение требований кредито­ров по денежным обязательст­вам и об уплате обязательных платежей, срок исполнения ко­торых наступил до введения внешнего управления, приос­танавливается исполнение ис­полнительных документов поимущественным взыскани­ям, иных документов, взыска­ние по которым производится в бесспорном порядке, не допускается их принудительное исполнение, за исключением случаев, указанных в законе; не начисляются неустойки (пе­ни, штрафы) и иные финансо­вые санкции за неисполнение или ненадлежащее исполне­ние денежных обязательств и обязательных платежей, за исключением случаев, указан­ных в законе.

Подобное ограничение прав кредиторов существовало еще в Законе РФ от 19 ноября 1992 г. № 3929-1 «О несостоя­тельности (банкротстве) предприятий». Однако данный за­кон не раскрывал понятия моратория, не указывал обя­зательства, на которые мора­торий распространяется и на которые не распространяет­ся. В связи с этим в Информационном письме Высшего Арбитражного Суда РФ от 25 ап­реля 1995 г. № С1-7/ОП-237 разъяснялось, что действие моратория на удовлетворе­ние требований кредиторов к должнику не распространяет­ся на обязательства должни­ка, возникшие после введения внешнего управления. Вме­сте с тем в Информационном письме Президиума ВАС РФ от 7 августа 1997 г. № 20 «Об­зор практики применения ар­битражными судами законо­дательства о несостоятельно­сти (банкротстве)» содержа­лось разъяснение о том, что мораторий распространяется на требования, которые учи­тываются для определения признаков банкротства, и, со­ответственно, мораторий не распространяется на требова­ния кредиторов первой и вто­рой очередей.

Федеральный закон «О не­состоятельности (банкротст­ве)» (1998 г.) четко определил, что мораторий на удовлетво­рение требований кредито­ров распространяется на де­нежные обязательства и обя­зательные платежи, сроки ис­полнения которых наступили до введения внешнего управ­ления (п. 1 ст. 70).

Та же концепция воспри­нята и в Законе о банкротстве: под мораторий не подпадают требования, срок исполнения ко­торых наступил после введения внешнего управления (п. 1 ст. 95). Иными словами, под мораторий не должны подпадать требова­ния кредиторов, являющиеся текущими. Текущие требования должны удовлетворяться по ме­ре наступления срока их испол­нения и не должны вноситься в реестр. Поскольку текущие кре­диторы оказываются достаточно уязвимой категорией, они имеют право настаивать на немедленном исполнении своих требований.

По существу, под мораторий подпадают денежные требова­ния конкурсных кредиторов. Для удовлетворения своих тре­бований конкурсными кредито­рами было инициировано внеш­нее управление. Мораторий на­поминает другой правовой ин­ститут — отсрочку исполнения обязательства, с той разницей, что срок исполнения уже насту­пил и отсрочка касается принудительного взыскания.

Как упоминалось выше, п. 2 ст. 95 Закона о банкротстве гово­рит о том, что мораторий прояв­ляется в приостановлении дей­ствия исполнительных докумен­тов по имущественным взыскани­ям, иных документов, взыскание по которым производится в бес­спорном порядке. Однако в дан­ном положении предусмотрен ряд исключений: допускается ис­полнение исполнительных документов, выданных на основании вступивших в законную силу до введения внешнего управления решений о взыскании задолжен­ности по заработной плате; о вы­плате вознаграждений по автор­ским договорам; об истребовании имущества из чужого незаконно­го владения; о возмещении вре­да, причиненного жизни или здо­ровью; о возмещении морально­го вреда; о взыскании задолжен­ности по текущим платежам. В части не начисления неустой­ки (штрафы, пени) и иных финан­совых санкций за неисполнение или ненадлежащее исполнение денежных обязательств и ося­зательных платежей также пре­дусмотрены исключения, касаю­щиеся денежных обязательств и обязательных платежей, возник­ших после принятия заявления о признании должника банкротом, а также подлежащие уплате по ним неустойки (штрафы, пени).

Размер неустойки, предусмот­ренный по денежным обязатель­ствам, подпадающим под дейст­вие моратория, заменяется на другой, который рассчитывает­ся исходя из ставки рефинан­сирования Центрального банка РФ. Внешнее управление изме­няет размер дополнительно взы­скиваемых с должника сумм в ви­де неустойки.

Моментом прекращения начис­ления процентов по ставке рефинансирования ЦБ РФ является:

— при переходе к расчетам с кре­диторами по окончании внешне­го управления — дата вынесения судом определения о начале рас­четов по требованиям кредиторов каждой очереди (ст. 122 Закона о банкротстве);

— при удовлетворении требова­ния кредитора должником либо третьим лицом — дата удовле­творения конкретного требования (ст. 113 Закона о банкротстве);

— при переходе от внешнего управления к конкурсному про­изводству — дата принятия су­дом решения о признании долж­ника несостоятельным (ст. 126 Закона о банкротстве).

По Закону о банкротстве, ука­занные финансовые санкции по­сле завершения внешнего управ­ления не могут быть взыска­ны. Поскольку мораторий — это именно приостановление исполнения должником денежных обя­зательств и обязательных плате­жей, то полное и безусловное пре­кращение обязанностей по уплате этих санкций, по сути, моратори­ем не является. По мнению неко­торых исследователей, отмена финансовых санкций по просроченным обязательствам должна рассматриваться как самостоя­тельное право должника в пери­од внешнего управления.

Таким образом, мораторий предполагает не только исклю­чение возможности принуди­тельного взыскания денежных обязательств, срок исполнения по которым наступил, но и при­остановление всех начатых процедур принудительного взыска­ния и добровольного исполне­ния. Перечень требований, по которым не приостанавливается взыскание, установленный в п. 2 ст. 95 Закона о банкротстве, явля­ется исчерпывающим.

По мнению ВАС РФ, кредито­ры, у которых право требования долга вытекает из обязательств, возникших до введения морато­рия, имеют право в период про­ведения внешнего управления начислять предусмотренные договорами проценты за пользова­ние кредитом, а также санкции по обязательствам должника. Однако предъявление должнику указанных требований возмож­но только после окончания мо­ратория, т.е. после прекращения внешнего управления имущест­вом должника.

Впервые в Законе о банкротст­ве конкурсным кредиторам пре­доставлено право на заключение соглашения с внешним управ­ляющим, в котором может быть предусмотрен меньший размер подлежащих уплате процен­тов или более короткий срок их начисления.

Стоит отметить, что мораторий не распространяется на следую­щие требования (п. 5 ст. 95 Зако­на о банкротстве):

— о взыскании задолженности по заработной плате;

— о выплате вознаграждений по авторским договорам;

— о возмещении вреда, причи­ненного жизни или здоровью;

— о возмещении морального вреда.

Требования, не подпадающие под мораторий, удовлетворяются по мере их поступления (для них устанавливается режим, иден­тичный режиму текущих тре­бований). Позиция ВАС РФ в от­ношении данных требований за­ключается в том, что их удовле­творение должно осуществляться с соблюдением очередности, ус­тановленной ст. 855 ГК РФ.

Кроме того, закрепляются еще несколько важных положений в отношении введения моратория: мораторий распространяется и на начисление неустойки (штра­фов, пени), на иные финансовые (экономические) санкции за неис­полнение или ненадлежащее ис­полнение денежных обязательств и обязательных платежей, а так­же проценты, подлежащие упла­те; вместо этого производится на­числение процентов в порядке и размерах, которые предусмотре­ны ст. 395 ГК РФ; мораторий распространяет­ся на требования кредиторов о возмещении убытков, связан­ных с отказом внешнего управляющего от исполнения догово­ров должника (п. 3 ст. 95 Закона о банкротстве).

Данный пункт установил ис­ключение из общей нормы, со­гласно которой мораторий не распространяется на денежные требования, срок исполнения которых наступил после введения внешнего управления, незави­симо от того, на какую дату воз­никли эти требования. Односто­ронний отказ от исполнения договорных обязательств, если он не предусмотрен самим догово­ром или законом, не допускается (ст. 310 ГК РФ). Если сторона по­вела себя таким образом, то по­добное поведение расценивается как неисполнение обязательства по вине недобросовестной сторо­ны, и, согласно ст. 393 ГК РФ, сто­рона обязана возместить убытки исправной стороне. Отказ от ис­полнения договора порождает у стороны по договору право тре­бовать возмещения убытков, как если бы срок исполнения обяза­тельства уже наступил. Внеш­ний управляющий отказывает­ся от исполнения договоров уже после введения внешнего управления и, по общему правилу (п. 1 ст. 95 Закона о банкротстве), обя­зан был бы возместить убытки, причиненные отказом от договор­ных обязательств, если бы дан­ный пункт не предписывал рас­пространение моратория на на­званные обязательства.

Согласно п. 2 ст. 159 Закона о банкротстве действие морато­рия на удовлетворение требо­ваний кредиторов прекращает­ся в случае утверждения миро­вого соглашения в ходе внешне­го управления.

Удовлетворяя заявление долж­ника, суд руководствовался сле­дующими положениями.

В соответствии со ст. 2 Закона о банкротстве внешнее управле­ние — процедура банкротства, применяемая к должнику в целях восстановления его платежеспо­собности. Согласно п. 1 ст. 94 За­кона о банкротстве с даты введе­ния внешнего управления вво­дится мораторий на удовлетво­рение требований кредиторов по денежным обязательствам и об уплате обязательных платежей. При этом в силу п. 1 ст. 95 Закона о банкротстве мораторий на удов­летворение требований кредито­ров распространяется на денеж­ные обязательства и обязатель­ные платежи, сроки исполнения которых наступили до введения внешнего управления. Соглас­но п. 2 указанной статьи в тече­ние срока действия моратория на удовлетворение требований кре­диторов по денежным обязательствам и об уплате обязательных платежей, предусмотренных п. 1 данной статьи: приостанавлива­ется исполнение исполнитель­ных документов по имуществен­ным взысканиям, иных докумен­тов, взыскание по которым производится в бесспорном порядке, не допускается их принудительное исполнение, за исключением ис­полнения исполнительных доку­ментов, выданных на основании вступивших в законную силу до введения внешнего управления решений о взыскании задолжен­ности по заработанной плате, о выплате вознаграждений по ав­торским договорам, об истребова­нии имущества из чужого неза­конного владения, о возмещении вреда, причиненного жизни или здоровью, и возмещении мораль­ного вреда, а также о взыскании задолженности по текущим пла­тежам; не начисляются неустой­ки (штрафы, пени) и иные финан­совые санкции за неисполнение или ненадлежащее исполнение денежных обязательств и обяза­тельных платежей, за исключе­нием денежных обязательств и обязательных платежей, возник­ших после принятия заявления о признании должника банкротом, а также подлежащие уплате по ним неустойки (штрафы, пени).

В соответствии со ст. 5 Зако­на о банкротстве в целях настоя­щего Федерального закона под текущими платежами понима­ются денежные обязательства и обязательные платежи, возник­шие после принятия заявления о признании должника банкро­том, а также денежные обяза­тельства и обязательные плате­жи, срок исполнения которых на­ступил после введения соответст­вующей процедуры банкротства. При этом требования кредиторов по текущим платежам не подлежат включению в реестр требо­ваний кредиторов. Кредиторы по текущим платежам при про­ведении соответствующих про­цедур банкротства не признают­ся лицами, участвующими в деле о банкротстве.

Вышеизложенное свидетель­ствует о том, что в зависимости от времени возникновения обя­зательств и их характера тре­бования по ним могут быть заявлены либо в деле о банкротстве должника, и тогда заявитель яв­ляется лицом, участвующим в де­ле о банкротстве, либо требова­ния заявляются в общеисковом порядке, и заявитель не являет­ся лицом, участвующим в деле о банкротстве.

Таким образом, в соответст­вии со ст. 38, 45, 109, 113 Налого­вого кодекса РФ, ст. 94. 95 Закона о банкротстве, п. 36 Постановления Пленума ВАС РФ № 51 от 28 февраля 2001 г. обязательст­ва должника по налогам и сборам. штрафным санкциям, пени за пе­риод с 1 января 2004 г. по 28 ян­варя 2004 г. возникли до завершения процедуры внешнего управ­ления, и они могут быть взысканы исключительно в порядке, уста­новленном Законом о банкротст­ве в рамках рассмотрения дела о банкротстве.

С учетом изложенного можно сделать вывод о том, что в резуль­тате установления моратория в течение внешнего управления предприятие может функциони­ровать, не выплачивая своих дол­гов, т.е. получая длительную отсрочку исполнения обязательств, что в целом направлено на защи­ту интересов должника.

Победа над фашистской Германией, конечно, опьяняла сознание советских людей, внушала им гордость за свою страну, за свой народ. И на это сознание официальной пропагандой небезуспешно накладывалась вера в «мудрость вождя и учителя», «организатора и вдохновителя всех побед». Об этом свидетельствовали буквально все направляемые в Москву партийными комитетами сводки о политических настроениях на местах, которые хранят­ся в бывшем Центральном партийном архиве. Тем не менее в обществе наступила пора каких-то не­определенных надежд на лучшее, на «послабление», на долгожданную человечность и естественную после всего пережитого мягкость. Подобный социальный оптимизм порождал у людей стремление как можно быстрее пре­одолеть последствия войны, не жалея на это ни сил, ни времени, ни здоровья. И буквально все информационные сводки о политическом настроении населения полны све­дений о «новой волне трудового героизма».

Разумеется, любой героизм, в том числе и трудовой, не может быть ни массовым, ни продолжительным по време­ни, на него способны только единицы, и их рекордные достижения нельзя повторять всем, а тем более каждый день. За подъемом следует спад. Для нового подъема, для новой волны требуются новые благоприятные условия. А их не было. Мало того, все громче раздавались голоса измученных войною людей с требованием дать им нако­нец вкусить долгожданных плодов побед и мира. «В годы войны мы отказывали себе во всем, понимая, что все должно идти для победы. Теперь хочется, чтобы о нас побольше проявили заботы», — рассуждал рабочий фаб­рики им. Фрунзе в Москве Локотецкий. Повсеместно высказывалась мысль о необходимости увеличить норму выдачи хлеба. «Народ сильно подносил здоровье, и было бы неплохо побыстрее повысить хлебный паек до 800 грам­мов», — делился своими соображениями в частной бесе­де с другими рабочими сварщик завода «Мосгаз» Еремин. Но особенно раздражало то, что и эту низкую норму заполучить часто не было возможности. «Почему в столовой опять пет хлеба?» — возмущались рабочие завода № 510 в Омске. «Когда станут полностью отоваривать продо­вольственные карточки, в частности на сахар?» — недоумевали новосибирцы.

Еще один вопрос поднимался рабочими, как отмеча­лось в партийных сводках, «почти повсеместно»: о необ­ходимости отмены законодательства военного времени, особенно в сфере трудового права. «Когда мы перейдем на 8-часовой рабочий день? — настойчиво интересова­лись рабочие в цехе № 300 Кировского завода в Челябин­ске. — Ведь товарищ Сталин заявил о переходе на мир­ное строительство. Да и танков теперь меньше надо бу­дет». На совещании председателей цеховых профсоюз­ных комитетов завода «Красный Аксай» в Ростове-на-Дону некоторые из них потребовали вернуться к 8-часо­вому рабочему дню и установить регулярные выходные дни.

Со стороны эвакуированных и мобилизованных рабо­чих, а также направленных в принудительном порядке на предприятия и стройки из деревни нарастали требования вернуть их к прежнему месту жительства и работы. На Березняковском содовом заводе рабочие «целыми группами» осаждали отдел кадров, заявляя: «Нас мобилизова­ли на период войны. Война кончилась, и вы не имеете права нас тут держать». У директора завода № 78 в Челя­бинске Заболуева в течение нескольких дней побывало 350 человек с настойчивыми просьбами об отпуске их па прежнее местожительство.

Отказ в удовлетворении этих требований отнюдь не спо­собствовал улучшению социально-психологического кли­мата в производственных коллективах.

У колхозников особое недовольство вызывал очередной государственный заем обороны, подписка на который была приурочена как раз к празднованию Победы. Если у рабо­чих и служащих деньга на этот заем автоматически высчитывались из их зарплаты, то сельчанам, чтобы выку­пить облигации, приходилось что-то отрывать из своих скудных припасов и отвозить на рынок, что для подавля­ющего большинства означало обречь себя до осени на голод. Вот что говорится об этом в информационной свод­ке Воронежского обкома ВКП (б). П. Ф. Кузнецова (кол­хоз «Пролетарий», Верхне-Хавский район) заявила: «Мой муж погиб… С первых дней войны не имею о нем изве­стий, так что мне радости все равно нет. И на заем подпи­сываться не буду». Так же категоричен был и К.Д. Хардин (Пластинский сельсовет, Дрязганский район): «Пла­тить не будем. Довольно нам лямку тянуть. И так сидим голодные и холодные».

Ослабление трудовой дисциплины отмечалось во мно­гих майских информационных сводках. «Хватит напря­женно работать. Устали! — говорила не только своим рабочим, но и начальству бригадир Огорчай на аккумуляторном заводе в Подольске. — Пусть приходят мужики работать». А когда мастера Истомина в цехе № 27 комби­ната № 179 в Новосибирске стали спрашивать, почему его участок сорвал график, он принялся рассуждать: «Рань­ше я мобилизовывал коллектив на освобождение нашей земли, а теперь Германия разбита, и нечего портить ме­талл на снаряды».

Еще сильнее подобные настроения проявлялись в дерев­не. Так, Одесский обком КП (б) У бил тревогу: в Ширя­евском районе значительно сократились темпы сева, в от­дельные дни сеяли лишь 150-200 гектаров при задании в 630 гектаров; в ряде колхозов Доманевского района ведутся такие разговоры: «Довольно давать своих коров на полевые работы!» Фиксируемые партийными комитетами «упадочнические высказывания» колхозников нередко прямо перерастали в «антисоветские». Вот в чем убеж­дал, например, своих собеседников некто Шурыгин в Пен­зенской области: «Ничего не выйдет, если не распустят колхозы. Поля запущены, скота нет, никто работать не хочет… Крестьянин проклинает тех, кто выдумал колхо­зы… Я думаю, что эта система была введена по указанию немцев, чтобы развалить хозяйства и ослабить Россию с целью завоевания. Все ждут, что, как распустят армию по домам, колхозы отменят. Надо перевести всех на индиви­дуальное хозяйство, как было в 1927 году. Тогда восста­новят все, завалят продуктами и деревню, и город».

Ошибался этот Шурыган в отношении немцев как ини­циаторов коллективизации или лукавил, нам неизвестно. Но мысль его о том, что без роспуска колхозов «ничего не выйдет», разделялась многими.

Насколько широко были распространены ожидания и надежды на коренные перемены в социально-экономиче­ском и политическом строе, сказать трудно. Можно толь­ко с достаточной уверенностью предполагать, что они не были ни всеобщими, ни единичными. Если бы они были всеобщими, то это наверняка проявилось бы в каких-то массовых выступлениях, а сведениями о таковых мы не располагаем. Если бы они были единичными, то стекав­шиеся на Старую площадь сводки о политических на­строениях, без всякого сомнения, обошли бы их молча­нием. Скорее всего эти ожидания и настроения следует рассматривать как определенную тенденцию, причем ни­чего хорошего не сулящую верхам. Судя по всему, имен­но так и рассматривали ее там.

И вообще, наряду с чувством облегчения и радости от окончания войны, среди значительной части населения наблюдались и настроения отнюдь не веселые, полные горести, разочарования и тревоги за будущее. «Когда кончилась война, — вспоминал переводчик Николай Люби­мов, уже побывавший в тюрьме и ссылке, — мы, конеч­но, радовались окончанию кровопролития, но и знали, что ничего хорошего ждать не приходится». Дочь извест­ного критика и детского писателя Лидия Чуковская так излагала в те дни свои ощущения в стихах: «Слово «мир» — а на душе тревога. Слово «радость» — на душе ни звука. Что же ты, побойся, сердце, Бога. Разумеешь только слово: «мука»?»

А вот как пытался осмыслить и объяснить эти настрое­ния социально-политического пессимизма директор Пен­зенского городского треста озеленения Ф.В. Ефремов. «Победа над Германией никаких изменений не внесла… Народ обманут в своих ожиданиях. Кое-кто полагает, что что-то переменится после возвращения людей с фронта. Бесполезно: усилят роль НКВД, и сказать будет ничего нельзя. Ждали изменений 25 лет, придется ждать еще не меньше».

Уже на следующий день после Победы советская печать начинает целенаправленную кампанию по созданию об­раза нового врага. Но для того чтобы народ снова почув­ствовал себя находящимся в «осажденной крепости», нуж­но было что-то посущественнее. Что именно? Может быть, на самом деле продолжение войны в Европе? Такая перс­пектива серьезно обсуждалась на одном из совещаний у Сталина. Маршал Семен Буденный объявил большой ошибкой то, что Красная Армия остановилась на Эльбе и не двинулась дальше в Западную Европу, хотя в военном отношении это, но его мнению, было несложно. Леген­дарный кавалерист утверждал, что надо было «сразу раз­рубить саблей все это с головы до того места, откуда нош растут».

В этом он был не одинок. Давид Самойлов, сотрудник разведотдела штаба 1-го Белорусского фронта, которым командовал маршал Георгий Жуков, писал: «Вариант дальнейшего похода на Европу — война с нынешними союзниками — не казался невероятным ни мне, ни мно­гим из моих однополчан. Военная удача, ощущение побе­ды и непобедимости, не иссякший еще наступательный порыв — все это поддерживало ощущение возможности и выполнимости завоевания Европы. С таким настроени­ем в армии можно было не останавливаться в Берлине, если бы реальное соотношение сил было иным…» «Если бы реальное соотношение сил было иным…» Это прекрасно понимал и Сталин, не согласившись с Буден­ным. Но довод он привел не тот, что имел в виду Самой­лов, а совершенно другой. «А как мы их будем кормить?» — спросил он без тени смущения. Но саму идею, при всей ее чудовищности, не отверг.

Но были ли у него основания для таких расчетов? Да, были. Милитаристские настроения были свойственны не только людям военным. Они довольно глубоко корени­лись в имперской ментальности значительной части граж­данского населения. «Будут ли увеличены государствен­ные границы СССР на западе?» — задавался, например, вопрос в Ярославской области. «Каково будет теперь на­ше отношение к Турции? Предъявит ли наше правитель­ство какие-либо требования к ней?» — спрашивали в Челябинской области.

Настойчивые и все усиливавшиеся слухи о предстоя­щем вступлении СССР в войну с Японией на Дальнем Востоке вызывали не только ощущение тревоги и даже боязни, но и чувства совсем иного рода. Одни, например, утверждали, что «надо рассчитаться с Японией» (Камен­щиков, Трупов и Минаев в беседе с агитатором на заводе № 88 в Московской области), и предлагали «проучить ее под горячую руку» (работники Буринского совхоза в Че­лябинской области). Другие деловито интересовались: «Имеем ли мы право на КВЖД? Полностью ли расплати­лась за неё Япония?»

Особый счет, естественно, предъявлялся Германии. «По­чему мы и союзники не можем разделить Германию?» — требовали ответа в колхозе «Завет Ленина» (Обливский район Ростовской области). «Является ли раздел Герма­нии на зоны шагом к ее окончательному расколу?» — интересовались челябннцы. «Кому будет передана терри­тория Восточной Пруссии?» — спрашивали на судоре­монтом заводе в Таганроге.

На наш взгляд, именно на такого рода милитаристские, имперские настроения и делал ставку Сталин, беря курс на разрыв с союзниками. Только разрыв этот должен был произойти не сразу (подобный резкий поворот внешней политики в 1939 году так и не был понят и принят наро­дом), а постепенно, проходя через определенные этапы, причем так, чтобы вину за каждое очередное охлаждение и обострение отношений с вчерашними союзниками мож­но было свалить на противоположную сторону.

Этими этапами явились: совещание глав государств и правительств «большой тройки» в Потсдаме, обмен нота­ми с Анкарой о проливах Босфор и Дарданеллы, сопро­вождаемый территориальными претензиями правительств Грузинской и Армянской ССР; проволочка с выводом советских войск из Маньчжурии, куда перенесла свою основную вооруженную базу Компартия Китая, и из се­верного Ирана, где были провозглашены Азербайджан­ская и Курдистанская «демократические» автономии; гражданская война в Греции; ликвидация оппозиции в Югославии и притеснение ее в Болгарии, Румынии и Поль­ше и, наконец, заявление Черчилля 6 марта 1946 года в Фултоне о «железном занавесе». Так было положено на­чало «холодной войне».

Пороки сердца врожденные

         ПОРОКИ СЕРДЦА ВРОЖДЕННЫЕ — внутриутробные аномалии развития сердца (в т. ч. его клапанов, перегородок) и крупных сосудов. Частота их неодинакова в разных регионах, в среднем они наблюдаются приблизительно у 7 из 100 живых новорожденных; у взрослых они встречаются значительно реже. В небольшой части случаев врожденные пороки имеют генетическую природу, основными же причинами их развития считают экзогенные воздействия на органогенез преимущественно в первом триместре беременности (вирусные, напр., краснуха, и другие заболевания матери, алкоголизм, применение некоторых лекарственных средств, воздействие ионизирующего излучения и др.). Все врожденные пороки могут осложняться инфекционным эндокардитом с появлением дополнительных клапанных поражений.

         Классификация. Предложено несколько классификаций врожденных пороков сердца, общим для которых является принцип подразделения пороков по их влиянию на гемодинамику. Наиболее обобщающая систематизация пороков характеризуется объединением их, в основном по влиянию на легочный кровоток, в следующие 4 группы.
I. Пороки с неизмененным (или мало измененным) легочным кровотоком: аномалии расположения сердца, аномалии дуги аорты, ее коарктация взрослого типа, стеноз аорты, атрезия аортального клапана; недостаточность клапана легочного ствола; митральные стеноз, атрезия и недостаточность клапана; трехпредсердное сердце, пороки венечных артерий и проводящей системы сердца.

II. Пороки с гиперволемией малого круга кровообращения:
1) не сопровождающиеся ранним цианозом — открытый артериальный проток, дефекты межпредсердной и межжелудочковой перегородок, синдром Лютамбаше, аортолегочный свищ, коарктация аорты детского типа; 2) сопровождающиеся цианозом — трикуспидальная атрезия с большим дефектом межжелудочковой перегородки, открытый артериальный проток с выраженной легочной гипертензией и током крови из легочного ствола в аорту.
III. Пороки с гиповолемией малого круга кровообращения:
1) не сопровождающиеся цианозом — изолированный стеноз легочного ствола; 2) сопровождающиеся цианозом — триада, тетрада и пентада Фалло, трикуспидальная атрезия с сужением легочного ствола или малым дефектом межжелудочковой перегородки, аномалия Эбштейна (смещение створок трикуспидального клапана в правый желудочек), гипоплазия правого желудочка.
IV. Комбинированные пороки с нарушением взаимоотношений между различными отделами сердца и крупными сосудами: транспозиция аорты и легочного ствола (полная и корригированная), их отхождение от одного из желудочков, синдром Тауссиг — Бинга, общий артериальный ствол, трехкамерное сердце с единым желудочком и др.
         Приведенное подразделение пороков имеет практическое значение для их клинической и особенно рентгенологической диагностики, т. к. отсутствие или наличие изменений гемодинамики в малом круге кровообращения и их характер позволяют отнести порок к одной из групп I-III или предположить пороки IV группы, для диагностики которых необходима, как правило, ангиокардиография. Некоторые врожденные пороки сердца (особенно IV группы) встречаются весьма редко и только у детей. У взрослых из пороков 1-II групп чаще выявляются аномалии расположения сердца (прежде всего декстрокардия), аномалии дуги аорты, ее коарктация, аортальный стеноз, открытый артериальный проток, дефекты межпредсердной и межжелудочковой перегородок; из пороков

III группы — изолированный стеноз легочного ствола, триада и тетрада Фалло.
        

Понятие «институт» (от лат. institutum — установление, учреждение) было заимствовано социологией из юриспруденции, где его использовали для характеристики отдельного комплекса юридических норм, регулирующих социально-правовые отношения в некоторой предметной сфере. Такими институтами в юридической науке считались, например, наследование, брак, собственность и т. п. В социологии понятие «институт» сохранило эту смысловую окраску, однако приобрело более широкое толкование в плане обозначения некоторого особого типа устойчивой регламентации социальных связей и различных организационных форм социального регулирования поведения субъектов.

Институциональный аспект функционирования социума является традиционной областью интересов социологической науки. Он находился в поле зрения мыслителей, с именами которых связывается ее становление (О. Конт, Г. Спенсер, Э. Дюркгейм, М. Вебер и др.).

Институциональный подход О. Конта к изучению социальных явлений вытекал из философии позитивного метода, когда одним из объектов анализа социолога выступал механизм обеспечения в обществе солидарности- и согласия. «Для новой философии порядок всегда составляет условие прогресса и обратно, прогресс является необходимой целью порядка» (Конт О. Курс положительной философии. СПб., 1899. С. 44). О. Конт рассматривал основные социальные институты (семью, государство, религию) с позиций их включения в процессы социальной интеграции и выполняемых при этом функций. Противопоставив по функциональным характеристикам и природе связей семейную ассоциацию и политическую организацию, он выступил теоретическим предшественником концепций дихотомизации социальной структуры Ф. Тенниса и Э. Дюркгейма («механический» и «органический» типы солидарности). Социальная статика О. Конта опиралась на положение о том, что институты, верования и моральные ценности общества функционально взаимосвязаны, и объяснение любого социального явления в этой целостности подразумевает нахождение и описание закономерностей его взаимодействия с другими явлениями. Метод О. Конта, его обращение к анализу важнейших социальных институтов, их функций, структуры общества оказали значительное влияние на дальнейшее развитие социологической мысли.

Свое продолжение институциональный подход к исследованию общественных явлений получил в трудах Г. Спенсера. Строго говоря, именно он впервые в социологической науке употребил понятие «социальный институт». Определяющими факторами в развитии институтов общества Г. Спенсер считал борьбу за существование с соседними обществами (войну) и с окружающей природной средой. Задача выживания общественного организма в условиях его. эволюции и усложнение структур порождают, по Спенсеру, необходимость формирования особого рода регулятивного института: «В государстве, как и в живом теле, неизбежно возникает регулирующая система… При формировании более прочного сообщества появляются высшие центры регулирования и подчиненные центры» (Spencer Н. First principles. N. Y., 1898. P. 46).

Соответственно социальный организм состоит из трех главных систем: регулятивной, производящей средства для жизни и распределительной. Г. Спенсер различал такие виды социальных институтов, как институты родства (брак, семья), экономические (распределительные), регулирующие (религия, политические организации). При этом многое в его рассуждениях об институтах выражено в функциональных терминах: «Чтобы понять, как организация возникла и развивается, следует понять необходимость, проявляющуюся в начале и в дальнейшем» {Spencer Н. The principles of ethic. N. Y., 1904. Vol. 1. P. 3). Итак, всякий социальный институт складывается как выполняющая определенные ^функции устойчивая структура социальных действий.

Рассмотрение социальных институтов в функциональном ключе продолжил Э. Дюркгейм, придерживавшийся идеи о позитивности общественных институтов, которые выступают важнейшим средством самореализации человека (см.: Durkheim Е. Les formes elementaires de la vie religieuse. Le systeme totemique en Australie. P., 1960).

Э. Дюркгейм высказался за создание особых институтов поддержания солидарности в условиях разделения труда — профессиональных корпораций. Он утверждал, что корпорации, неоправданно считающиеся анахронизмом, на самом деле полезны и современны. Корпорациями Э. Дюркгейм называет институты типа профессиональных организаций, включающих работодателей и работников, стоящих достаточно близко друг к другу, чтобы быть для каждого школой дисциплины и началом, обладающим престижем и властью (см.: Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. Одесса, 1900).

Заметное внимание рассмотрению ряда социальных институтов уделял К. Маркс, который анализировал институт майората, разделение труда, институты родового строй, частной собственности и т.п. Он понимал институты как исторически сложившиеся, обусловленные социальными, прежде всего производственными, отношениями формы организации и регулирования социальной деятельности.

М. Вебер считал, что социальные институты (государство, религия, право и т. п.) должны «изучаться социологией в той форме, в какой они становятся значимыми для отдельных индивидов, в какой последние реально ориентируются на них в своих действиях» (История социологии в Западной Европе и США. М., 1993. С. 180). Так, обсуждая вопрос о рациональности общества промышленного капитализма, он на институциональном уровне рассмотрел ее (рациональность) как продукт отделения индивида от средств производства. Органическим институциональным элементом такой социальной системы выступает капиталистическое предприятие, рассматриваемое М. Вебером как гарант экономических возможностей индивида и превращающееся тем самым в структурный компонент рационально организованного общества. Классическим примером является анализ М. Вебером института бюрократии как типа легального господства, обусловленного прежде всего целерациональными соображениями. Бюрократический механизм управления предстает при этом в качестве современного типа администрации, выступающего социальным эквивалентом индустриальных форм труда и «так относится к предшествующим формам администрации, как машинное производство к дома-шинным» (Weber М. Essays on sociology. N. Y., 1964. p. 214).

Представитель психологического эволюционизма американский социолог начала XX в. Л. Уорд рассматривал социальные институты как продукт скорее психических, чем каких-либо других сил. «Социальные силы, — писал он, — это те же психические силы, действующие в коллективном состоянии человека» (Ward L. F. The physic factors of civilization. Boston, 1893. P. 123).

В школе структурно-функционального анализа понятию «социальный институт» принадлежит одна из ведущих ролей, Т. Парсонс строит концептуальную модель общества, понимая его как систему социальных отношений и социальных институтов. Причем последние трактуются как особым образом организованные «узлы», «связки» социальных отношений. В общей теории действия социальные институты выступают и в качестве особых ценностно-нормативных комплексов, регулирующих поведение индивидов, и в качестве устойчивых конфигураций, образующих статусно-ролевую структуру общества. Институциональной структуре социума придается важнейшая роль, поскольку именно она призвана обеспечить социальный порядок в обществе, его стабильность и интеграцию (см.: Parsons Т. Essays on sociological theory. N. Y., 1964. P. 231-232). Следует подчеркнуть, что нормативно-ролевое представление о социальных институтах, существующее в структурно-функциональном анализе, является наиболее распространенным не только в западной, но и в отечественной социологической литературе.

В институционализме (институциональной социологии) социальное поведение людей изучается в тесной связи с существующей системой социальных нормативных актов и институтов, необходимость возникновения которых приравнена к естественноисторической закономерности. К представителям этого направления можно отнести С. Липсета, Дж. Ландберга, П. Блау, Ч. Миллса и др. Социальные институты, с точки зрения институциональной социологии, предполагают «сознательно регулируемую и организованную форму деятельности массы людей, воспроизведение повторяющихся и наиболее устойчивых образцов поведения, привычек, традиций, передаваемых из поколения в поколение. «Каждый социальный институт, входящий в определенную социальную структуру, организуется для выполнения тех или иных общественно значимых целей и функций (см.; Осипов Г. В., Кравченко А. И. Институциональная социология//Современная западная социология. Словарь. М., 1990. С. 118).

Структурно-функционалистские и институционалистские трактовки понятия «социальный институт» не исчерпывают представленных в современной социологии подходов к его определению. Имеют место и концепции, опирающиеся на методологические основания феноменологического или бихевиористского плана. Так, например, У. Гамильтон пишет: «Институты — это словесный символ для лучшего описания группы общественных обычаев. Они означают постоянный способ мышления или действия, который стал привычкой для группы или обычаем для народа. Мир обычаев и привычек, к которому мы приспособляем нашу жизнь, представляет собой сплетение и непрерывную ткань социальных институтов» (Hamilton W. lnstitution//Encyclopedia of social sciences. Vol. VIII. P. 84).

Психологическую традицию в русле бихевиоризма продолжил Дж. Хоманс. Он дает такое определение социальных институтов: «Социальные институты — это относительно устойчивые модели социального поведения, на поддержание которых направлены действия многих людей» (Homans G. S. The sociological relevance of behaviorism//Behavioral sociology. Ed. R. Burgess, D. Bus-hell. N. Y., 1969. P. 6). Посуществу, Дж. Хоманс строит свою социологическую интерпретацию понятия «институт» опираясь на психологический фундамент.

Таким образом, в социологической теории имеет место значительный массив трактовок и дефиниций понятия «социальный институт». Они различны в понимании как природы, так и функций институтов. С точки зрения автора, поиск ответа на вопрос, какое из определений верно, а какое ошибочно, методологически бесперспективен. Социология — мультипарадигмальная наука. В рамках каждой из парадигм возможно построение своего непротиворечивого, подчиняющегося внутренней логике понятийного аппарата. И дело исследователя, работающего в рамках теории среднего уровня, определиться с выбором парадигмы, в рамках которой он намерен искать ответы на поставленные вопросы. Автор придерживается подходов и логики, лежащих в русле системно-структурных построений, это определяет и принимаемую им за основу концепцию социального института,

Анализ зарубежной и отечественной научной литературы показывает, что и в рамках выбранной парадигмы в понимании социального института существует широкий набор версий и подходов. Так, большое число авторов считают возможным дать понятию «социальный институт» однозначную дефиницию, опирающуюся на одно ключевое слово (выражение). Л. Седов, например, определяет социальный институт как «устойчивый комплекс формальных и неформальных правил, принципов, установок, регулирующих различные сферы человеческой деятельности и организующих их в систему ролей и статусов, образующих социальную систему» (цит. по: Современная западная социология. С. 117). Н. Коржевская пишет: «Социальный институт представляет собой общность людей, выполняющих определенные роли на основе их объективного положения (статуса) и организованных посредством социальных норм и целей (Коржевская Н. Социальный институт как общественное явление (социологический аспект). Свердловск, 1983. С. 11). Я. Щепань-ский дает такое интегральное определение: «Социальные институты являются системами учреждений*, в которых определенные люди, избранные членами групп, получают полномочия для выполнения общественных и безличных функций ради удовлетворения существенных индивидуальных и общественных потребностей и ради регулирования поведения других членов групп» (Щепаньский Я. Элементарные понятия социологии. М., 1969. С. 96-97).

Есть и другие попытки дать однозначную дефиницию, исходя, например, из норм и ценностей, ролей и статусов, обычаев и традиций и т. д. С нашей точки зрения, подходы такого рода не являются плодотворными, поскольку сужают понимание такого комплексного явления, каким выступает социальный институт, фиксируя внимание только на одной, представляющейся тому или иному автору важнейшей его стороне.

Более содержательными автор считает концепции, опирающиеся на комплексную характеристику социального института и содержащие указания на различные аспекты его многосторонней сущности. Современные концепции такого рода, развиваемые в рамках избранной парадигмы, содержатся в работах Н. Смелзера, Г. Оси-пова, М. Комарова и др.

Под социальным институтом эти ученые понимают комплекс, охватывающий, с одной стороны, совокупность нормативно-ценностно обусловленных ролей и статусов, предназначенных для удовлетворения определенных социальных потребностей, и с другой — социальное образование, созданное для использования ресурсов общества в форме интеракции для удовлетворения этой потребности (см.: Смелзер Н. Социология. М., 1994. С. 79-81; Комаров М. С. О понятии социального института// Введение в социологию. М., 1994. С. 194).

Социальные институты — это специфические образования, обеспечивающие относительную устойчивость связей и отношений в рамках социальной организации общества, некоторые исторически обусловленные формы организации и регулирования общественной жизни. Институты возникают в ходе развития человеческого общества, дифференциации видов деятельности, разделения труда, формирования специфических видов общественных отношений. Их возникновение обусловлено объективными потребностями социума в регулировании общественно значимых сфер деятельности и социальных отношений. В зарождающемся институте по существу опредмечива-ется определенный вид общественных отношений.

К числу общих признаков социального института можно отнести:

— выделение определенного круга субъектов, вступающих в процессе деятельности в отношения, приобретающие устойчивый характер;

— определенную (более или менее формализованную) организацию:

— наличие специфических социальных норм и предписаний, регулирующих поведение людей в рамках социального института;

— наличие социально значимых функций института, интегрирующих его в социальную систему и обеспечивающих его участие в процессе интеграции последней.

Эти признаки не являются нормативно закрепленными. Они скорее вытекают из обобщения аналитических материалов о различных институтах современного общества. У одних из них (формальных — армия, суд и т. п.) признаки могут фиксироваться четко и в полном объеме, у других (неформальных либо только возникающих) — менее отчетливо. Но в целом они являются удобным инструментом для анализа процессов институционализа-ции социальных образований.

Социологический подход фиксирует особое внимание на социальных функциях института и его нормативной структуре. М. Комаров пишет, что реализация институтом социально значимых функций «обеспечивается наличием в рамках социального института целостной системы стандартизированных образцов поведения, т. е. ценностнонормативной структуры» (Комаров М. С. О понятии социального института//Введение в социологию. С. 195).

К числу важнейших функций, которые социальные институты выполняют в обществе, относятся:

— регулирование деятельности членов общества в рамках социальных отношений;

— создание возможностей для удовлетворения потребностей членов общества;

— обеспечение социальной интеграции, устойчивости общественной жизни; — социализация индивидов.

Структура социальных институтов чаще всего включает определенный набор составных элементов, выступающих в более или менее оформленном виде в зависимости от типа института. Я. Щепаньский выделяет следующие структурные элементы социального института: — цель и сферу деятельности института; — функции, предусмотренные для достижения цели; — нормативно-обусловленные социальные роли и статусы, представленные в структуре института;

— средства и учреждения достижения цели и реализации функций (материальные, символические и идеальные), включая соответствующие санкции (см.: Щепаньский Я. Указ. соч. С. 98).

Возможны различные критерии классификации социальных институтов. Из них мы считаем целесообразным остановиться на двух: предметном (содержательном) и формализованном. На основании предметного критерия, т. е. характера содержательных задач, выполняемых институтами, выделяются: политические институты (государство, партии, армия); экономические институты (разделение труда, собственность, налоги и т. п.): институты родства, брака и семьи; институты, действующие в духовной сфере (образование, культура, массовые коммуникации и т. п.) и др.

На основании второго критерия, т. е. характера организации, институты делятся на формальные и неформальные. Деятельность первых основана на строгих, нормативно и, возможно, юридически закрепленных предписаниях, правилах, инструкциях. Это государство, армия, суд и т. д. В неформальных институтах такая регламентация социальных ролей, функций, средств и методов деятельности и санкций за ненормативное поведение отсутствует. Она заменяется регулированием неформальным через традиции, обычаи, социальные нормы и т.п. От этого неформальный институт не перестает быть институтом и выполнять соответствующие регулятивные функции.

Таким образом, при рассмотрении социального института, его признаков, функций, структуры автор опирался на комплексный подход, использование которого имеет развитую традицию в рамках системно-структурной парадигмы в социологии. Именно комплексная, но при этом социологически операциональная и методологически строгая трактовка понятия «социальный институт» позволяет, с точки зрения автора, анализировать институциональные аспекты бытия социального образования.

Рассмотрим возможную логику обоснования институционального подхода к какому-либо социальному феномену.

Согласно теории Дж. Хоманса, в социологии существует четыре типа объяснения и обоснования социальных институтов. Первый — психологический тип, исходящий из того, что любой социальный институт есть психологическое по генезису образование, устойчивый продукт обмена деятельностью. Второй тип — исторический, рассматривающий институты как конечный продукт исторического развития определенной сферы деятельности. Третий тип — структурный, доказывающий, что «каждый институт существует как следствие своих отношений с другими институтами в социальной системе». Четвертый — функциональный, опирающийся на положение о том, что институты существуют, поскольку выполняют определенные функции в обществе, способствуя его интеграции и достижению гомеостазиса. Два последних типа объяснений существования институтов, которые преимущественно применяются в структурно-функциональном анализе, Хоманс объявляет неубедительными и даже ошибочными (см.: Homans G. S. The sociological relevance of behaviorism//Behavioral sociology. P. 6).

He отвергая психологических объяснений Дж. Хоманса, я не разделяю его пессимизма относительно двух последних типов аргументации. Напротив, считаю эти подходы убедительными, работающими для современных обществ и намерен воспользоваться и функциональным, и структурным, и историческим типами обоснования существования социальных институтов при изучении выбранного социального феномена.

Если будет доказано, что функции какого-либо изучаемого феномена являются общественно значимыми, что их структура и номенклатура близки к структуре и нокенклатуре функций, которые выполняют в обществе социальные институты, это будет важным шагом в обосновании его институциональной природы. Такой вывод ^.юзан на включении функционального признака в число важнейших признаков социального института и на понимании того, что именно социальные институты образуют главный элемент структурного механизма, посредством которого общество регулирует социальный гомеостазис и в случае необходимости осуществляет социальные изменения.

Следующий этап обоснования институциональной трактовки выбранного нами гипотетического объекта — это ь:’,ализ способов его включения в различные сферы социальной жизни, взаимодействия с другими социальными институтами, доказательство того, что он является неотъемлемым элементом какой-либо одной сферы общества (экономической, политической, культурной и т. п.), либо их комбинации, и обеспечивает ее (их) функционирование. Данную логическую операцию целесообразно проделать по той причине, что институциональный подход к анализу социальных явлений основывается на представлении о том, что социальный институт является продуктом развития всей социальной системы, но вместе с тем специфика основных механизмов его функционирования зависит от внутренних закономерностей развития соответствующего вида деятельности. Поэтому рассмотрение того или иного института невозможно без соотнесения его деятельности с деятельностью других институтов, а также систем более общего порядка.

Третий этап, следующий за функциональным и структурным обоснованием, наиболее важен. Именно на этом этапе определяется сущность изучаемого института. Здесь формулируется соответствующая дефиниция, на базе анализа основных институциональных признаков . сказывается правомерность его институционального представления. Затем выделяется его специфика, тип и место в системе институтов общества, анализируются условия возникновения институционализации.

На четвертом, заключительном этапе выявляется структура института, даются характеристики основных его элементов, обозначаются закономерности его функционирования.

Цицерон широко известен как знаменитый оратор,— его имя даже стало нарицательным,— значительно менее он известен как политический дея­тель и почти вовсе неизвестен как философ. Такое распределение «аспектов» его славы не случайно. Как представитель ораторского искусства и римской литературы, он ‘прочно и на века вошел в историю мировой культуры; как политический деятель он имел отношение к такой эпохе и собы­тиям, которые ныне интересуют лишь историков (и то далеко не всех!) и, наконец, как философ он едва ли может считаться крупным и самостоятель­ным мыслителем, сказавшим в этой области какое-то новое слово. И тем не менее его философские произведения — в особенности те, которые ото­браны для настоящего издания, — представляют большой интерес.

Они представляют интерес, прежде всего, как идеологический памятник, отражающий политические воззрения и теории, имевшие распространение в определенных кругах римского общества и оказавшие длительное воздей­ствие на развитие этой идеологии, включая эпоху торжества христианской церкви. Кроме того, трактаты Цицерона «О государстве» и «О законах» крайне ценны как памятник исторический, сохранивший многие важные сведения и подробности, главным образом относительно государственного устройства римской республики. И, наконец, названные трактаты Цицерона важны и интересны еще тем, что они дают нам представление о ряде гре­ческих философских трудов эллинистической эпохи, которые до нас не до­шли, но на которые Цицерон  неоднократно опирается в своем изложении.

В начале своей карьеры Цицерон интересовался философией лишь постольку, поскольку видел в ней одну из основ ораторского образования. Он начал заниматься философией еще в молодые годы, сначала в Риме, где слушал эпикурейца Федра, академика Филона   и стоика Диодота. В 79 г. он совершает с образовательной целью поездку в Грецию. В Афинах он посещает чтения эпикурейца Зенона Сидонского и академика Антиоха Аскалонского. На Родосе состоялось его знакомство с крупным представителем стоической школы — Посидонием, с которым он продолжал поддерживать отношения и в дальнейшем.

Общефилософские воззрения Цицерона отличались эклектизмом. Его основными источниками были представители новых (эллинистических) философских школ. Хотя он часто ссылается на Платона и уверяет, что следует ему, на самом же деле глубокого знакомства и понимания философской систему Платона он не обнаруживает. В теории познания он скорее всего придерживается взглядов, характерных для последователей новой Акаде­мии («пробабилизм»), в вопросах этики он примыкает то к стоикам, то и перипатетикам.

Безусловной заслугой Цицерона следует считать живое, ясное и доступ­ное изложение философских доктрин, а также введение большого количест­ва философских терминов в латинский язык. В одном из писем своему другу Аттику он так характеризовал свою работу в этой области: «Что касается латинского языка — не беспокойся. Ты спросишь: как ты пишешь такие со­чинения? — Это — «копии»: они создаются с меньшим трудом: я только доставляю слова, которыми располагаю в изобилии» (Цицерон, «Письма к Аттику», XII, 52, 3; Плутарх, «Цицерон», 40). И поэтому, хотя изложение его философских трактатов не отличалось систематичностью, хотя он мог спутать — и неоднократно путал на самом деле — академиков с перипатети­ками, хотя он не высказывал новых, глубоких и оригинальных взглядов, тем не менее Цицерон сумел своими трактатами достичь другой, и не менее важной цели — пробудить в римском обществе интерес к философии, кото­рая с этого времени становится существенным и даже необходимым звеном в системе римского образования.

Философские произведения Цицерона написаны в поздний период его деятельности. Они относятся к тому времени, когда Цицерон — отнюдь не по собственному желанию, но волей обстоятельств — был выключен из активной политической жизни. Это происходило дважды: в годы господства так называемого первого триумвирата (60-51 гг.) и диктатуры Цезаря (48-44 гг.). Интересующие нас диалоги «О государстве» и «О законах» написаны в первый из этих вынужденных перерывов, а именно между 54 и 51 гг. Так как политическая ситуация этих лет, несомненно, оказала большое влияние на умонастроение Цицерона, на его позиции в развернув­шейся борьбе и, в конечном счете, на выбор темы и ее трактовку, то необхо­димо, хотя бы в общих чертах, обрисовать обстановку, сложившуюся в Риме в 60-51 гг.

Как уже говорилось, философские трактаты Цицерона «О государ­стве» и «О законах» были написаны в сложный период жизни Цицерона. Трактат «О государ­стве» был начат Цицероном в 54 г. и опубликован, видимо, в 51 г., незадол­го до его отъезда в Киликию. Трактат «О законах», служащий как бы естественным продолжением первого труда,— Цицерон в данном случае, несомненно, подражал Платону, который, как известно, дополнил свою «По-литию» (очерк идеального государства) специальным и написанным с более «практических» позиций трудом «Законы»,— был начат вслед за диалогом «О государстве», т. е. 52 г., но, по всем признакам, не был окончен. И хотя Цицерон в 46 г., как это явствует из его письма к Варрону, снова собирал­ся приняться за изучение подобных вопросов (Цицерон, «Письма к близ­ким», IX, 2, 5), трактат «О законах» так и остался не доведенным до конца и не обработанным. Во всяком случае, Цицерон сам его не публиковал: перечисляя в одном из более поздних произведений свои философские рабо­ты, он об этом трактате даже не упоминает.

Трактат Цицерона «О государстве» до начала прошлого столетия был известен только по упоминаниям о нем у других авторов и по отдельным цитатам, приводимым этими авторами, если не считать большого отрывка, которым  заканчивался  трактат  в  целом,— так   называемого   «Сновидения  Сципиона», сохраненного нам Макробием, грамматиком V в. н. э., написавшим к нему комментарий.

В эпоху Возрождения ценители и поклонники античности, начиная с Петрарки, разыскивали это сочинение Цицерона во всех книгохранилищах Европы и ездили с этой целью даже в Польшу, но все эти попытки долгое время оставались безрезультатными. Только в начале XIX в. ученый кардинал Анджело Май, префект Ватиканской библиотеки, нашел палимпсест, (т. е. рукопись на пергамене, с которого был стерт первоначальный текст и написан новый). Этот палимпсест содержал значительную часть первой и второй «книг» трактата, а также и отрывки из третьей, четвертой и пятой книг; из текста шестой книги палимпсест не сохранил ни одного отрывка. В 1822 г. Май издал рукопись, включив в нее фрагменты и цитаты, приво­димые древними авторами, и снабдив издание своими комментариями; по­следующие издания были выпущены в 1828 и 1846 гг.

Сочинение Цицерона «О государстве» пользовалось довольно широкой известностью у современников. Так, например, один из корреспондентов Цицерона — Марк Целий Руф писал ему в Киликию в середине 51 г.: «Твои книги о государстве высоко ценятся всеми» (Цицерон, «Письма к близ­ким», VIII, 1, 4). Но еще более популярным трактат становится в последующее время; этим и объясняется большое число ссылок на него и цитат, сохранившихся в сочинениях древних авторов, начиная с Сенеки и Плиния Старшего. Интересно отметить, что многие положения трактата охотно использовались так называемыми «отцами церкви», т. е. христиан­скими писателями — Амвросием (IV в.), Иеронимом (IV—V вв.), а в осо­бенности Лактанцием (IV в.) и автором знаменитого в средние века труда «О граде божьем» (DecivitateDei) — Аврелием Августином (354-430гг.). Последние два из упомянутых христианских писателей не только цитируют Цицерона, но и нередко в значительных отрывках пересказывают отдель­ные места и рассуждения из трактата.

Определение источников Цицерона в трактате «О государстве» не составляет особого труда, так они в том или ином месте перечисляются са­мим автором. Так, упоминая в одном из своих более поздних произведений интересующий нас трактат, Цицерон говорит о таких источниках, как Платон, Аристотель, Феофраст (и вообще школа перипатетиков) (Цицерон, «О предвидении», II, 1, 3); в самом же трактате, помимо многократных упоминаний имени Платона, можно найти ссылки на Полибия и Панэтия (Цицерон, «О государстве», I, 21, 34). От себя добавим еще имя Дикеарха, хотя к вопросу о его влиянии на Цицерона следует подходить осторожно. В целом же, как в свое время правильно отметил В. Шур, трактат «О государстве» объединяет в одно :целое политические теории Средней Стой с. практическим опытом римского консула.

Трактат «О законах» сохранился в двух главных кодексах (списках), восходящих к IX и X вв. Как уже было указано, это произведение Цицеро­на, служившее как бы дополнением к диалогу «О государстве», осталось незаконченным. К тем соображениям, которые приводились выше как доказа­тельства незаконченности трактата (отъезд Цицерона в Киликию, упомина­ние о намерении снова взяться за эту тему в письме к Варрону от 46 г. и, наконец, отсутствие названия трактата в перечне философских произведе­ний, составленном самим Цицероном), можно добавить еще следующий ар­гумент: диалоги, которые Цицерон издавал сам, он обычно снабжал пре­дисловием (Цицерон, «Письма к Аттику», IV, 6, 2); данный трактат пре­дисловия не имеет.

Трактат «О законах» написан также в форме диалога, который, однако, происходит в современной Цицерону обстановке. Участники диалога — сам Цицерон, его брат Квинт и друг Цицерона Тит Помпоний Аттик. До нас дошло три «книги» трактата, но так как у Макробия есть упоминание о пя­той книге (Макробий, «Сатурналии», VI, 4, 8), то некоторые исследователи предполагают, что все произведение, по аналогии с трактатом «О государстве», состояло из шести книг. Наиболее обработанной и законченной пред­ставляется первая книга диалога, дошедшая до нас в хорошей сохранности, хотя и в ней встречаются лакуны; во второй и третьей книгах многое про­изводит впечатление первоначальных набросков.

Первая книга трактата содержит рассуждение об естественном праве, вторая — о «праве божественном» (iussacrum), третья — о магистратах. Законы, изложенные во второй и третьей книгах, переданы архаизированным языком, воспроизводящим колорит старины; о содержании книг, не дошедших до нас судить трудно, хотя на этот счет высказывались различные предположения.

Источниками Цицерона в трактате «О законах» были Платон и Хрисилп, один из наиболее плодовитых писателей стоической школы, автор со­чинения, которое тоже называлось «О законах». Из (представителей Средней Стои несомненно влияние Панэтия и, в какой-то мере, Антиоха Аскалонского.

Такова, в общих чертах, картина состояния двух интересующих нас памятников, их построение и, наконец, краткий обзор источников, использованных Цицероном при работе над этими трактатами, которые представляют собой, по авторскому замыслу, нечто единое и целое и, пожалуй, мо­гут считаться наиболее ярким выражением политико-философских теорий, имевших хождение среди наиболее образованной, «интеллигентной» и уме­ренно-консервативной части господствующего класса Рима.

*    *    *

Мы не имеем возможности рассмотреть в данной работе все проблемы, поднимаемые нашим автором в его обоих трактатах. Поэтому остановимся только на тех из них, которые представляются нам наиболее интересными и важными как для понимания политико-философских воззрений самого Цицерона, так и для представляемых им определенных кругов римского общества   I   в.   до   н.   э.

Из диалога «О государстве» остановимся на теории наилучшего государственного устройства и на рассуждениях о государственном деятеле, а из диалога «О законах» — на теории естественного права.

Все теории государства в древности, как это было однажды справедливо и остроумно отмечено, развивались, по существу, в довольно ограниченных пределах между двумя вопросами: о государственных формах и о лучшей из этих форм. Ответом на эти вопросы, как бы венчающим развитие поли­тико-философских воззрений, было учение о смешанной форме государст­венного устройства. Проникновение этого учения в Рим, несомненно, свя­зано с усилением эллинистических влияний. В греческой философии идея смешанного государственного устройства разрабатывалась еще до Платона и Аристотеля. Мы не можем сейчас останавливаться на развитии этих тео­рий греческой философской мыслью. В данном случае нас интересует воп­рос о перенесении этих идей на римскую почву и их дальнейшее развитие применительно к государственному устройству Рима.

Первым, кто приложил учение о смешанной форме к римской конституции, был, как известно, Полибий. Эта попытка была результатом его пре­клонения перед могущественной римской державой и ее государственными институтами. По его мнению, именно благодаря этим институтам, благода­ря своему государственному устройству римляне и покорили весь обитае­мый мир (Полибий, VI, 1, 3).

Поскольку полибиево учение о смешанном государственном устройстве вытекает из его преклонения перед реально существовавшим государствен­ным строем, оно характеризуется, в первую очередь, отказом от отвлечен­ных и умозрительных схем, во-вторых, критикой других типов государственного устройства (Афины, Фивы, идеальное государство Платона), вплоть до тех, которые некогда считались образцами смешанного устрой­ства (Крит, Карфаген и даже Лакедемон).

Полибий уделяет большое внимание описанию правильных и извращен­ных форм государственного устройства, причем уже при этом подчеркивает, что наиболее совершенной формой следует считать такую, в которой объ­единяются особенности всех простых форм. Отсюда он переходит к вопросу о круговороте государственных форм, дает довольно подробное описание его и, в качестве главной причины круговорота, указывает на неустойчивость простых форм и на их склонность к вырождению.

Затем развертывается знаменитое определение римского государственного устройства как «самого лучшего из всех, какие были на нашей памя­ти», как такого, в котором необычайно удачно и искусно сочетаются эле­менты простых форм — монархии (консулы), аристократии (сенат) и демо­кратии (комиции), причем ни одному из этих составных элементов не от­дается предпочтения, но они взаимно дополняют и в то же время ограни­чивают друг друга.

Полибий, несомненно, был одним из основных источников Цицерона для первой книги трактата «О государстве». Не случайно изложение теории смешанного государства устройства ведется устами Сципиона, в кружке которого, как известно, состоял и Полибий. Об отношении Цицерона к этому источнику будет сказано ниже, а теперь мы перейдем к изложению теории смешанного устройства в истолковании Сципиона.

Сципион начинает свой экскурс с изложения правила, которым, по его мнению, следует руководствоваться при обсуждении любого вопроса: «Если насчет названия предмета исследования все согласны, то надо разъяснить, что именно обозначают этим названием; если насчет этого тоже согласят­ся, то только тогда будет дозволено приступить к беседе; ибо никогда нель­зя будет понять свойства предмета исследования, если сначала не поймут, что он собой представляет»  (Цицерон, «О государстве», I, 24, 38).

После этого более чем предусмотрительного замечания Сципион перехо­дит к определению государства, т. е. respublica как respopuli (Цицерон, «О государстве», I, 25, 39). Затем кратко излагается причина возникнове­ния государства (врожденная потребность людей жить совместно) и дается определение его сущности (совокупность людей, связанных общностью пра­ва и интересов). После этого Сципион переходит к перечислению основных форм государственного устройства. Он отмечает три простые формы: мо­нархия, аристократия и демократия; ни одну из этих форм он не считает совершенной (Цицерон, «О государстве». I, 26, 42). Главный и основной недостаток заключается в том, что каждая из этих форм, взятая в отдель­ности, не устойчива и легко вырождается в соответствующую ей извращенную форму (Цицерон, «О государстве», I, 28, 44). Так возникают кругово­роты сменяющих друг друга государственных форм, от чего застрахована лишь некая четвертая форма, которая как бы смешана из трех форм, на­званных выше (Цицерон, «О государстве», I, 29, 45).

Однако определения этой наиболее устойчивой формы пока не дается. Другой участник диалога — Лелий перебивает Сципиона и просит его сообщить, какую из трех названных простых форм он все же считает наилучшей. Вопрос Лелия дает Сципиону возможность изложить взгляды сторонников каждой из государственных форм, и только на повторный вопрос Лелия он высказывает свою собственную точку зрения и говорит, что, если необ­ходимо выбрать одну из «чистых» форм, то он предпочитает царскую власть (Цицерон, «О государстве», I, 35, 54).

Затем Сципион, на основании различных примеров, пытается убедить Лелия в правильности этой мысли и лишь в самом конце первой книги диалога дает развернутое определение смешанного государственного устройст­ва, причем теперь указываются его преимущества. Это устройство должно объединять элементы трех вышеназванных простых форм таким образом, «чтобы в государстве было нечто выдающееся и царственное, чтобы некая часть власти была уделена и вручена авторитету первенствующих людей, а некоторые дела были предоставлены суждению и воле народа» (Цицерон, «О государстве», I, 45, 69). Преимуществами этого смешанного устройства следует считать, во-первых, «так сказать, [великое] равенство», во-вторых, прочность, так как нет оснований для переворота или вырождения там, где каждый прочно занимает подобающее ему место (там же).

Таково в общих чертах учение Цицерона о наилучшем государственном строе, изложенное им устами Сципиона. Насколько Цицерон в этом вопросе повторяет своих предшественников или, наоборот, отступает от них (т. е. отношение Цицерона к его источникам), будет освещено в дальнейшем; здесь мы отметим лишь ту любопытную деталь, что из простых форм он — хотя и с определенными оговорками — предпочитает царскую власть,— тем более, что этот момент в какой-то мере подводит нас к следующей из основ­ных проблем — к учению Цицерона о наилучшем государственном деятеле.

Поскольку высказывания о государственном деятеле в тех книгах диалога, которые посвящены именно этому вопросу, т. е. в V и VI книгах, чрезвычайно фрагментарны или содержатся в наименее точных эксцерптах (извлечениях из сочинений других авторов), они, конечно, не могут дать нам четкого представления о концепции самого Цицерона (если в данном случае вообще можно говорить о более или менее разработанной концеп­ции). Но все же некоторые намеки, некоторые терминологические детали, а главным образом предпочтение, отдаваемое Цицероном царской власти, по сравнению с другими «чистыми» формами,— все это, вместе взятое, при­водило многих исследователей к выводу, что Цицерон в своем трактате про­пагандировал монархический идеал государственного деятеля.

Цицерон, в согласии с традиционной римской точкой зрения, выраженной в стихе Энния: «Древний уклад и мужи — вот рим­ской державы опора»,— считает, что процветание государства обязано взаи­модействию этих двух факторов: mores и viri. Следовательно, для восстанов­ления былого процветания государства нужна, прежде всего, нравственная реформа; но она, очевидно, может быть проведена только каким-то руково­дящим  деятелем, способным выполнить такую задачу в силу своих собст­венных гражданских и нравственных достоинств. Подобного реформатора Цицерон называет rectorreipublicae или rectorcivitatis. Кстати сказать, идея нравственной реформы была лейтмотивом известной речи по поводу помилования Марцелла Цезарем, произнесенной Цицероном в сенате в 46 г. По мнению Эд. Мейера, Цицерон в это время считал Цезаря именно таким rectorreipublicae.

На наш взгляд, последнее маловероятно, так как на основании V и VI книг диалога «О государстве» мы можем без труда убедиться в том, что Цицерон, употребляя термин rector, всегда имел в виду «аристократа-реформатора» — Сципиона, Л. Эмилия Павла, Катона Старшего, Гракха-. отца, Лелия, Сципиона Насику,— а в конечном счете примерял к этому идеалу государственного деятеля даже самого себя («Письма к Аттику», VI, 2, 9; VII, 3, 2). Все это достаточно определенно свидетельствует о том, что монархический оттенок никак не приложим к интересующему нас термину.

В трактате «О государстве» перечисляются лишь качества и обязанности rectorisreipublicae, но отнюдь не его права. Цицерон требует от поли­тического деятеля благоразумия («О государстве», II, 40, 67), требует, чтобы в нем разум торжествовал над низменными страстями (там же), требует таких достоинств, как мудрость, справедливость, воздержность, красноречие и даже знание права и сочинений греческих авторов («О государ­стве», V, 1, 2).

Какие же задачи призван решать этот политический деятель, в каких случаях и каким образом он должен вмешиваться в ход государственных дел? Ответ на этот вопрос содержится в одной из речей Цицерона, где он определяет свою собственную норму поведения как государственного деятеля: «Я выполнил свои обязанности консула, ничего не совершив без со­вета сената, ничего — без одобрения римского народа, на рострах всегда защищая курию, в сенате — народ, объединяя народ с первенствовавшими людьми, всадническое сословие — с сенатом» (Цицерон, «Речь против Писона», 3, 7). Цицерон так действовал, будучи консулом, но если государственные учреждения или магистраты оказываются не на высоте, то именно в этот момент и должен выступить civisoptimus (он может быть и частным лицом, а не обязательно магистратом («О государстве», II, 25, 46), в каче­стве tutoretmoderatorreipublicae или rectoretgubernatorcivitatis («О госу­дарстве», II, 29, 51).

Перейдем теперь к рассмотрению последней из интересующих нас проб­лем — к проблеме естественного права. Она в свое время разрабатывалась еще софистами, затем привлекла к себе внимание стоиков, но, как уже было указано выше, если и можно говорить о влиянии классических представителей стоической школы на Цицерона (в частности, с влиянии Хрисиппа), то подобное влияние едва ли было непосредственным. Ближе всего Цицерон был связан с философскими течениями II—I вв. до н. э. (так на­зываемый «период эклектизма»).

Определение «истинного закона» как некоего правильного положения, соответствующего природе, распространяющегося на всех людей, постоянного и вечного, которое призывает к исполнению долга, приказывая, и от­пугивает от преступления, запрещая, — дано еще в трактате «О государст­ве» (III, 22, 33). Начиная же свое рассуждение в диалоге «О законах», Цицерон прежде всего говорит о необходимости охватить вопрос в целом, т. е. сначала выяснить самую природу права, а затем перейти к рассмотре­нию законов, на основании которых государство управляется, в том числе и к рассмотрению так называемых гражданских прав (iuracivilia) («О за­конах», I, 5, 17).

Затем следует определение: «Закон …есть заложенный в природе высший разум, велящий нам совершать то, что следует совершать, и запрещаю­щий противоположное». Разум этот, когда он проникает в человека и укреп­ляется в нем, и есть закон. Следовательно, понятие права следует выводить из закона; он — «мерило права и бесправия». Что касается писаных зако­нов,— а обычно люди только их и считают законами,— то такое толкование практически приемлемо, однако при установлении права следует исходить из того высшего закона, который, будучи общим для всех времен, возник раньше, чем любые писаные законы, раньше, чем возникло какое бы то ни было государство (Цицерон, «О законах», I, 6, 18—19).

Далее Цицерон, подчеркивая преемственность между обоими своими трактатами, говорит, что все законы необходимо сообразовать с тем государственным устройством, превосходство которого было доказано Сципио­ном (Цицерон, «О законах», I, 6, 20). После этого он переходит к рассмо­трению вопроса о законах как главной связи между людьми и божеством. «Так как лучше разума нет ничего и он присущ и человеку, и божеству, то первая связь между человеком и божеством — в разуме». Но разум есть закон; следовательно, люди связаны с богами также и законом. А все те, кто связан между собой общими правами и законами, представляют собой единую общину (civitas). Поэтому весь мир можно рассматривать как еди­ную общину богов и людей («О законах», I, 6, 23).

Затем следует доказательство того, что все люди похожи друг на друга и равны друг другу. «Каково бы ни было определение, даваемое челове­ку,— говорит Цицерон,— оно одно действительно по отношению ко всем лю­дям». Это и есть достаточное доказательство в пользу того, что между людь­ми нет никакого различия; если бы такое различие существовало, то одно единственное определение не охватывало бы всех людей («О законах», I, 10. 29-30).

И, наконец, в трактате проводится еще одна важная мысль. Сначала ее в общей форме высказывает Аттик: «Во-первых, мы снабжены и украшены как бы дарами богов; во-вторых, у людей существует лишь одно равное для всех и общее правило жизни, и все они связаны, так сказать, природным чувством снисходительности и благожелательности, а также и общностью права» («О законах», I, 13, 35). Таким образом, чувство социальной общности, влечение людей друг к другу тоже заложено в самой природе и тесно связано с понятием справедливости. «Справедливости вообще не сущест­вует, если она не основана на природе, а та, которая устанавливается в расчете на пользу, уничтожается из соображений другой пользы». Более того, если не считать природу основанием права и законов, то все добле­сти — благородство, любовь к отчизне, чувство долга, желание служить» ближнему, чувство благодарности — все это уничтожается, ибо подобные чувства возникли и могли возникнуть лишь потому, что «мы, по природе своей, склонны любить людей, а это и есть основа права» (Цицерон, «О законах», I, 15, 42-43; ср. I, 10, 29). Итак, основа права — не мнения людей, но природа, не писаные законы, созданные людьми, но природный, естественный закон, который одновременно есть высший разум, справедливость и который служит связующей нитью между людьми и богами. И, только руко­водствуясь им, люди способны отличать право от бесправия, честное от по­зорного («О законах», I, 16, 44), доброе от злого и стремиться к праву и к тому, что честно и справедливо, ради самих этих доблестей («О законах», I, 18, 48). Ибо нет на свете ничего более несправедливого, чем желание на­грады или платы за справедливость («О законах», I, 18, 49).

Таковы основные положения теории естественного права, развиваемые Цицероном в трактате «О законах». Как самый характер этих идей, так и непосредственные указания автора (см. выше) свидетельствуют о том, что данный трактат — логическое развитие и дополнение диалога «О государстве». Если же иметь в виду основные принципиальные положения этого первого трактата, т. е. учение о наилучшем государственном устройстве и учение о государственном деятеле, то все эти взятые вместе отправные по­сылки политико-философских воззрений Цицерона можно рассматривать как ту базу, тот фундамент, на котором   возведено   единое   здание   обоих  диалогов.

«Повернитесь в профиль!» или «face—control»

Контроль проводится в довольно корот­кий период — от момента, когда кандидат переступил порог кабинета службы персонала, до момента получения им анке­ты для заполнения.

Действительно, опытные сотрудники службы после пер­вого взгляда на посетителя получают какие-либо сигналы на подсознательном уровне или прямо улавливают опреде­ленные внешние признаки, интерпретация которых не в пользу соискателя может поставить под сомнение целесооб­разность дальнейшей работы с ним. Конечно, часто это про­исходит интуитивно. Однако представляется правильным, чтобы это действо было признано одной из отборочных про­цедур, с постановкой соответствующих целей и грамотным их достижением.

Цели формулируются достаточно просто:

1. Экспресс-оценка внешней подготовленности кандидата к общению с потенциальным работодателем или его сотрудниками:                                                                                     

— неаккуратность в одежде;

— нечищеная и стоптанная обувь;

— несоответствие одежды и обуви случаю;                      

— неаккуратные прическа, борода и усы, небритость;

— жевательная резинка во рту;

— наличие излишнего количества ук­рашений и других аксессуаров;

— наличие каких-либо сумок, порт­фелей, явно лишних для первой встречи с предприятием;

— неприятный запах или неумеренное использование одеколонов и пр.

2.  Оценка готовности к общению:

— первые слова при входе, форма об­щения в очереди кандидатов;

— излишние извинения;

— слабость и дрожание в голосе;

— походка;

— тремор рук;

— заискивание в общении и пр.

3.  Выявление внешних и речевых при­знаков, характерных для различного вида зависимостей и отклонений (злоупотреб­ляющие алкоголем, наркоманы, психи­чески неустойчивые и т.д.).

Да, цели указаны несколько неполно и абстрактно, поскольку здесь невозможно описать всю информацию, которую мож­но получить из анализа внешних призна­ков соискателей. Задачей же менеджера по персоналу является четкая постановка це­лей, присущих «фэйс-контролю», и их последующая отработка подчиненными.

Любое возникшее подозрение в отно­шении кандидата должно быть проясне­но, а если это невозможно — истолко­вано в пользу компании. При этом не­обходимо обратить особое внимание на дополнительное обучение сотрудников службы персонала, которые первыми встречаются и работают с кандидатами. И речь здесь идет не об изучении психо­логии вопроса, а лишь о правильной трак­товке признаков и их совокупностей. Со­вершенно очевидно, что никакой одиноч­ный признак не может быть положен в основу выводов о человеке — только их комплекс. Кстати, на эту тему в настоящее время достаточно дополнительной литературы.

Не дожидаясь изобретения такого детектора лжи, о применении которого есть известная всем байка, как кандидат входит в дверь отдела кадров, говорит: «Здравствуйте!» и после небольшой паузы получает в ответ: «До свидания», сегодня мож­но с уверенностью сказать, что это воз­можно — с помощью такого инструмен­та, как входной контроль внешнего вида и некоторых признаков поведения.

Таким образом, хоть и кратко, но мы отдали дань уважения, по сути, первой процедуре отбора — эффективному фэйс-контролю. И знаете, что самое интерес­ное: любые необъяснимые отрицатель­ные впечатления от первой встречи с кандидатом потом практически всегда подтверждаются негативным поведени­ем сотрудника или выражаются в других фатальных последствиях. Воистину, нет дыма без огня. Не допустите пожара в доме!

Автобиография. А зачем?

Вы не просите кандидатов заполнять автобиографию? Напрасно: не лишайте себя увлекательного путешествия в мир каллиграфии и чувства юмора, искрен­ности попыток вспомнить день рождения супруга и дополнительной информации, бесчисленного количества ошибок и изысканности стиля, ломаной последо­вательности описания собственной жиз­ни и изгрызенных ручек.

А если серьезно, то автобиография вам нужна, и нужна именно с точки зрения кадровой безопасности. Зачем?

Первое — содержание. «Это и так по­нятно», — скажете вы — «Для того и про­водим анкетирование». Однако в анкете этого «содержания» значительно меньше, а ведь нам еще важна и перекрестная про­верка содержания автобиографии и самой анкеты и других представленных кандидатом документов и сведений. Остается только вооружиться карандашом и отме­чать эти расхождения.

Второе — грамотность. Если автобио­графию соискательницы на должность секретаря вы будете исправлять красной пастой, как в школе — уверен, не быть ей секретарем. И не надо проводить пос­ледующие отборочные процедуры, тратить свое время и ресурсы предприятия: от­бор не пройден. Добавим здесь еще вы­держивание хронологии изложения, на­личие стиля, богатство или бедность сло­варного запаса.

Третье — почерк. Автобиография представляет собой идеальный образец почерка любого сотруд­ника. За такой документ вам скажут спасибо служба безопасности и следственные органы. Не дай Бог, если на вашем предприятии будет совершено внут­реннее преступление, связанное с подделкой доку­ментов. Идентифицировать авторство фальсификата в рамках даже судебной почерковедческой экспер­тизы возможно только при наличии большого ко­личества рукописного текста, а у нас ведь подавляющее большинство сотрудников, кроме подписи сво­ей, слов никаких от руки и не пишет.

Четвертое — еще раз почерк. Автобиография — это база для проведения психологической оценки некоторых свойств личности, связанная с графоло­гическим анализом рукописного текста. Процедура имеет некоторую стоимость, однако ее проведение на начальном этапе работы с кандидатами может быть оправдано будущей экономией средств, если будут выявлены отрицательные наклонности и спо­собности человека. Подробнее об этом можно про­читать в литературе по графологии.

Пятое — память. Критерий, конечно, факульта­тивный, но может помочь нам проверить долговременную память. Обратите внимание на то, сколько соискатель затратил времени на написание собствен­ной автобиографии: излишнее затягивание косвен­но может свидетельствовать о том, что кандидат, которому по специальности (профессии) необходи­мы хорошие и твердые знания фундаментальных основ науки и своей предметной области (конст­рукторы, инженеры, технологи, физики и т.п.), полученные давным-давно в институтах и университе­тах, испытывает проблемы с применением этих зна­ний. Просто обратите внимание.

Итак, пригодится ли нам автобиография? Конеч­но, если учесть, что, помимо стоимости графоло­гического анализа, это обойдется вам в цену двух листов бумаги. А каков эффект? А экономия средств на дальнейших процедурах?

Для достижения целей кадровой безопасности не­обходимо для написания автобиографии дать чистый линованный бланк с перечислением через запятую в его шапке основных моментов биографии, выделить для этого место или помещение, а также предоставить необходимое время (не более одного часа). Заполне­ние автобиографии лучше проводить на следующих после анкетирования этапах работы с кандидатом с предварительной просьбой подготовиться к этому.

Изучение представленных документов

Цель работы с документами, предоставляемыми «лицом, ищущим работу» при трудоустройстве, нам  кажется совершенно ясной и понятной. Однако, разбираясь со случаями нанесе­ния ущерба, мы часто встречаемся с тем, что ситуация была достаточно прогнози­руема, и предотвратить ее можно было на ранней стадии работы с кандидатом. При этом достаточно было лишь внимательно поработать с этими самыми документами. Каковы же все-таки задачи на этом эта­пе работы с кандидатом? Перечислим их;

1. Идентификация личности кандидата.

2. Изучение представляемых докумен­тов на предмет обнаружения фальсифи­кации, подделки, несоответствия фактам биографии.

3.Сверка документов со сведениями, заявляемыми в иных источниках (анкете, автобиографии).

4. Оценка состояния документов, а так­же изучение всего, что хранится вместе с документами (записи, вкладыши и пр.).

Поговорим об идентификации лично­сти. Сотрудник службы персонала должен быть уверен, что общается именно с тем кандидатом, документы которого пред­ставлены. Вы спросите: как это? Приведу пример из жизни одного крупного пред­приятия. Дирекция по персоналу голов­ного офиса, находящегося в Санкт-Пе­тербурге, проводила конкурс на пози­цию топ-менеджера в свое московское представительство. От кандидатов требо­вались высокие знания и навыки.  Был отобран лучший из лучших и отправлен в столицу. Через один-два месяца директор по персоналу отправилась в Москву по работе и в дверях кабинета главы пред­ставительства столкнулась с каким-то незнакомым человеком. После того, как сотрудник вышел, она спросила у дирек­тора, кто это такой. Он с недоумением напомнил фамилию служащего, и что она сама прислала его из Санкт-Петербурга на топ-позицию, добавив, что недоволен им. Через несколько секунд была вызвана служба безопасности, и дальнейшие со­бытия развивались по отработанному сце­нарию. Оказалось, что это совершенно не тот человек, с которым проводился кон­курс и собеседования.

Специалисты службы персонала не часто сталкиваются с поддельными до­кументами, но и редкостью это не назовешь. Общими задачами неспециализиро­ванной проверки документов являются:

• установление признаков несоответ­ствия формы документа или его отдельных частей;

•  установление факта изменений пер­воначального содержания документов;

•  установление признаков несоответ­ствия сведений, указанных в документе, с фактами биографии.

Наиболее распространенным способом подделки документов является внесение изменений в содержание подлинного до­кумента путем подчистки, дописки, трав­ления, замены отдельных листов докумен­та или фотографии (частичная подделка). Признаки этих переделок определяются с помощью лупы и сильной лампы.

Переклейка фотокарточек обычно про­изводится в документах, удостоверяющих личность. Эти документы изготовлены на специальных бланках, имеющих типо­графский текст, защитные сетки, линии графления. При этом способе подделки документа либо переклеивается карточка, ранее находившаяся в другом документе, либо наклеивается новая фотография, либо производится монтаж фотокарточки с оттиском печати путем подклеивания к ней новой фотографии со срезанным уг­лом. Во всех случаях остаются признаки, позволяющие установить факт замены фотографии.

Нередко выявляется и замена частей документа, которая может быть произве­дена в документах, состоящих из несколь­ких листов (паспорт, трудовая книжка и т.п.). Признаками замены листов в доку­менте являются различия в нумерации страниц, серии и номеров, степень за­грязнения, различия размеров листов, их цвета, наличие лишних следов прокола от скрепок, следы переделки нумерации стра­ниц путем подрисовки, подклейки и т.п. Существуют и другие способы введе­ния в заблуждение потенциального рабо­тодателя путем подделки документов. Цели, которые при этом хотят достичь кандидаты, разные, но все из них пред­ставляют определенную опасность для кадровой безопасности вашей компании. Таким образом, используя элементар­ные технические средства и несложные познания, сотрудник службы персонала, работающий с документами кандидатов, способен проводить первичную оценку формы документов и при обнаружении признаков подделки обязан сообщать об этом в службу безопасности. Научиться выявлять такие признаки вполне возмож­но, освоив пару профильных глав из лю­бого учебника по криминалистике.

Давайте взглянем на паспорт типич­ного кандидата. Взглянем не так, как это обычно делают инспектора по кадрам, а получше.

Ветхий, без обложки, не раз постиран­ный. Стоит оценить. Хотя многие уже от них избавились, обменяв на новый. Нали­чие в паспорте и за его обложкой различ­ного интересного мусора: бумажек с теле­фонами и другими записями, талонов, судебных повесток, лотерейных билетов, клубных карточек казино, эротического фото подруги, репродукции духовного наставника, вкладыша с запрещением переливания крови (для некоторых сектан­тов) и т.п. Перечислять можно долго. Не стоит стесняться рассматривать сей доку­мент со всех сторон и даже за обложкой. Любопытство здесь ни при чем.

А еще вы можете заметить:

— несоответствие личной подписи в паспорте росписи в других документах;

— различие в указании детей в пас­порте и в анкете;

— различие места регистрации и мес­та проживания, формы совместного проживания с супругом;

— различие места регистрации брака с местом регистрации;

— различные мелкие «пакости» мили­ции в виде указания где-нибудь в уголочке статьи, по которой осужден владелец документа;

— наличие или отсутствие записи об отношении к военной обязанности;

— сколько раз и где был прописан и т.д.

Перечень моментов, на которые стоит обратить внимание, бесконечен. Исполь­зуя только паспорт, уже можно строить результативное собеседование с соискателем, «испытывая» его на установлен­ные в компании цензы и ограничения.

Не вклеенная вовремя фотография (для старого образца) делает паспорт не­действительным. Кроме этого, кандидат может устраиваться на работу, предъяв­ляя паспорт, заявленный им ранее как утерянный, после чего тот паспорт также становится недействительным. По заявле­ниям чиновников МВД России, в стране более 10 миллионов граждан имеют по одному и более недействительному пас­порту, то есть примерно каждый десятый работоспособный человек. Вероятно, это также было одной из причин массового обмена личных документов.

Проверку с целью прояснения действи­тельности документа может проводить служба безопасности. Она же спросит у кандидата, с какой целью он пришел с недействительным паспортом. Кстати, с нового года действительность старых пас­портов также под вопросом.

Итак, рассматривая тщательность изу­чения документов на примере паспорта, мы проиллюстрировали, что эта процеду­ра отбора является результативной только при качественном подходе и дает работо­дателям достаточно полезной информации.

Не менее значительной процедурой отбора и проверки кандидатов мужского пола представляется изучение их отноше­ния к воинской обязанности. И хотя эта сфера отношений сейчас активно меня­ется законодателями, приведем некоторые примеры важности этой проблематики.

Даже элементарное изучение содержа­ния военного билета способно дать рабо­тодателю массу интересной и значимой для будущей работы информации. Просматривая этот документ, обращайте внимание на:

— годы службы (пришелся ли срок, службы на доперестроечное время, на периоды военных кампаний и т.п.);

— срок службы (полностью ли отслу­жил соискатель): если менее двух или трех  лет (для флота) — каковы основания для сокращения срока;

— в каком роде войск или флотских частях проходила служба (это косвенно характеризует состояние здоровья на мо­мент призыва);

— где проходила служба (в регионе проживания или, что называется, «на дальней заставе»);

— с оружием ли проходила служба (если да, то с каким, если нет — по ка­ким причинам);

— был ли рост в званиях или должно­стях (это важно для оценки авторитета, потенциала руководителя), не был ли раз­жалован и т.п.;

— был ли в зоне боевых действий и какой срок;

— были ли ранения, контузии и при каких обстоятельствах;

— какие государственные награды по­лучал и за что;

— ежегодно ли отмечается в военном комиссариате и по какому району, совпа­дает ли район учета с районом прожива­ния и т.д.

Безусловно, службе персонала крайне важны ответы на перечисленные вопро­сы и вряд ли есть нужда в дополнитель­ных комментариях.

Такому же пристальному изучению, а возможно, даже более углубленному, должны подвергаться удостоверения лич­ности офицера запаса (в отношении быв­ших офицеров).                      

Плохо, когда кандидат имеет с собой лишь приписное свидетельство (времен­ное удостоверение, выданное взамен военного билета, или удостоверение граж­данина, подлежащего призыву) — инфор­мации в них недостаточно.

Кстати, в отношении лиц, не прохо­дивших службу в Вооруженных Силах РФ, освобожденных или имеющих действую­щую отсрочку, обращайте пристальное внимание на причину отсрочки. Для это­го в службе персонала должен быть дейст­вующий перечень болезней и иных осно­ваний для освобождения. Имейте в виду также то обстоятельство, что недавно утверждены дополнительные основания для освобождения от призыва, в том числе в отношении наркоманов и алкоголиков. Помимо того, что это послужит причи­ной для «всплеска» подобной заболевае­мости в периоды весенней и осенней при­зывных компаний, соответствующая ко­дированная отметка будет ставиться и в документе. Будьте крайне внимательны!

Стоит напомнить, что кадровым служ­бам вменяется в обязанность ведение во­инского учета. Ее игнорирование не толь­ко не прибавит вам уверенности при об­щении с военно-учетными столами комиссариатов, но и наказание за подоб­ные проступки будет расцениваться как нанесение ущерба кадровой безопаснос­ти компании.

Основы и сущность платежеспособности организации.

Организация, осуществляющая коммерческую деятельность, созда­ется для получения прибыли. Другими словами, организация — это юри­дическое лицо, которое привлекает капитал для осуществления своей деятельности и обеспечивает его прирост за счет получаемой чистой прибыли.

Процесс получения организацией дохода — это комплексный производственно-хозяйственный и финансово-экономический процесс со своим обустройством, оборудованием, материалами, денежными сред­ствами, структурой, кадрами, договорными отношениями и т. д.

Хозяйственная деятельность организации проявляется в движении товарно-материальных ценностей от поставщиков исходных ресурсов к потребителям готовой продукции и трудовых ресурсов, которое сопровождается образованием и расходованием денежных средств. От того, насколько эффективно организован этот поток, зависит финан­совое состояние организации.

Финансовое состояние организации характеризуется системой показателей, отражающих наличие, размещение и использование финансовых ресурсов. Это характеристика финансовой конкурентности (платежеспособности) организации, выполнения ею обязательств перед государством и другими хозяйствующими субъектами.

Финансовая деятельность организации включает в себя все денеж­ные отношения, связанные с производством и реализацией продук­ции, воспроизводством основных средств и оборотных активов, обра­зованием и использованием разнообразных денежных обязательств (кредитов и товарных обязательств).

В процессе производственно-хозяйственной, финансовой деятель­ности у организации постоянно появляются обязательства, по ко­торым она должна в определенный срок совершить платеж (уплатить налоги, заплатить за материалы, вернуть взятый кредит, заплатить про­центы за пользование кредитами), поставить продукцию или оказать услуги по договору с другой организацией. Если организация работаете прибылью (в том числе и от внереализационной деятельности), то вы­ручка от реализации продукции позволяет ей своевременно выполнить свои обязательства.

Однако в деятельности организации может возникнуть ситуация, в которой она по разным причинам не может в достаточном объеме и своевременно получить доходы, покрывающие расходы. В этом случае организация вместо прибыли может получить убытки, что приводит к утрате части собственного капитала и, как следствие, к проблеме неплатежей по обязательствам организации. Убытки пред­ставляют собой   прямую  утрату   капитала  (собственного   или части заемного).

Следует всегда помнить, что лицо, по отношению к которому у организации возникло обязательство, называется кредитором, а возникшее и пока неисполненное обязательство платежа — креди­торской задолженностью.

Производя продукцию и реализуя ее, организация получает доход, частью которого должна являться прибыль. За счет полученного дохо­да организация наращивает капитал и должна быть способна своевре­менно (или, в крайнем случае, с небольшим опозданием) исполнять свои финансовые обязательства, т. е. гасить кредиторскую задолженность.

Проблема исполнения платежей связана с финансовыми источни­ками, а следовательно, с формированием, рациональным размещени­ем и использованием капитала организации, что должно позволить быстро и безболезненно мобилизовать капитал для расчетов с креди­торами по своим обязательствам.

Рассмотрим формирование, размещение и использование капита­ла организации подробнее.

Организация начинает свою деятельность, имея некоторый первоначальный собственный капитал, образованный в результате формирования уставного капитала.

По мере развития деятельности организация получает прибыль, которая после выплаты налогов и обязательных платежей пополняет собственный капитал.

В дополнение к собственному капиталу организация в процессе своей деятельности принимает на себя определенные обязательства в виде долгосрочных и краткосрочных банковских займов, закупок то­варов с последующей оплатой, потребления услуг с последующим рас­четом (например, за электроэнергию) и т. д.

Общая сумма всех взятых обязательств (в бухгалтерском смысле как реально совершившихся фактов задолженности) образует заемные сред­ства организации. Заемные средства могут быть как в денежной форме (банковский кредит), так и в натуральной, но с денежным эквивален­том (например, организация закупила материалы на сумму 300 тыс. руб. или потребила в процессе производства товара электроэнергию на сум­му 20 тыс. руб. и еще ее не оплатила).

Заемные средства могут быть и в неочевидном виде. Например, две организации взаимно погасили свои обязательства товарным зачетом по договору бартера. Но при этом могут возникнуть налоговые обяза­тельства при отсутствии реальных средств в расчетах. Тогда возник­шее, но неоплаченное налоговое обязательство становится налоговым кредитом, т. е. долгом по отношению к государству, которым органи­зация пользуется в составе своих заемных средств.

Собственный капитал и заемные средства (обязательства) образу­ют всю совокупность источников капитала, или, по финансово-бух­галтерской терминологии, — пассивы.

Источники капитала размешаются во внеоборотных и оборотных активах организации.

Внеоборотные активы — основные средства (здания, оборудование, сооружения), образующие базу, на которой организуется и осуществ­ляется процесс производства продукции (услуг), реализация которой позволит получить прибыль.

К внеоборотным активам относятся также долговременные финансовые вложения в уставные капиталы других организаций, которые должны приносить прибыль, вложения в незавершенное строитель­ство объектов, эксплуатация которых в будущем будет приносить при­быль, вложения в материальные ценности и др.

Оборотные активы, включают в себя:

— средства в производстве — капитал, размещенный в запасах, незавершенном производстве, в готовой продукции на складе, кото­рая еще не реализована и, следовательно, не принесла прибыли, и дру­гих затратах; это средства, которые затрачены для получения прибы­ли как части выручки при продаже готовой продукции;

— средства в расчетах — это вложения, которые временно размеще­ны вне производства и, таким образом, не участвуют в производстве с целью получения прибыли. По отношению к производству — это от­влеченные средства. Это стоимость отгруженной, но неоплаченной продукции или услуг или выданные организацией авансовые платежи без фактического получения продукции или услуг. По финансово-бух­галтерской терминологии — это дебиторская задолженность. Сюда от­носятся также авансы, выданные кому-либо, различного рода ссуды работникам, краткосрочные финансовые вложения и, наконец, сред­ства на расчетном счете в банке и в кассе организации.

Для того чтобы исследовать устойчивость организации, надо рассмотреть в укрупненных блоках финансовую модель деятельности предприятия.

Капитал организации формируется из собственного и заемного, который вкладывается во внеоборотные активы, в том числе основные средства и оборотные активы, а если возникают излишки (свободные средства), то организация может преобразовать их через производство в дополнительную готовую продукцию или услуги или в ценные бумаги, купив их на фондовом рынке, и таким образом получить дополни­тельную финансовую выручку или доход.

Перетекание финансовых потоков к поставщикам может преры­ваться через кредиторскую задолженность, точно так же, как и деби­торская задолженность может замедлять возврат поступающих в обо­рот денег. Процесс преобразования закупленного сырья в конечный продукт предполагает расход денежных средств на оплату труда, арен­ду, коммунальные платежи, страхование, налоги.

Некоторая часть основных активов уменьшается за счет износа (амортизации). Часть денежных средств расходуется на различные административные издержки. Наконец достаточно существенная часть денежных средств будет направлена на уплату налогов, процентов за кредиты и другие финансовые расходы.

Если организация инвестировала определенные вложения во вне­шние проекты, то доходы от них должны возвратиться организации в форме доходов от внереализационной деятельности. То есть финансо­вая деятельность включает в себя все денежные отношения, связан­ные с производством и реализацией продукции, воспроизводством основных и оборотных активов, образованием и использованием до­ходов и капитала.

Состояние финансов организации может быть зафиксировано на определенную дату. Такая одновременная фиксация активов и пасси­вов осуществляется в бухгалтерском балансе организации. Основное правило бухгалтерского учета: размещаемый в активах капитал по сум­ме равен своим источникам.

Превышение суммы собственного капитала организации над стоимостью его основных средств составляет величину собственного оборотного капитала. Если собственный оборотный капитал отсутст­вует, то это значит, что оборотные средства организации полностью формируются за счет заемных источников. Отрицательная разница межу суммой собственного капитала организации и стоимостью его основных средств свидетельствует о том, что и основные средства организации приобретены в кредит.

По источникам приобретения оборотные средства организации могут быть разделены на собственный оборотный капитал и заемные средства в обороте. Принято считать, что наибольшую устойчивость с позиций платежеспособности имеет организация, у которой доля соб­ственного оборотного капитала в сумме оборотных средств составляет 60 % и более. Однако это условное предположение, так как это соотно­шение в большей степени зависит от вида и периода деятельности орга­низации.

В процессе производства капитал находится в движении. При этом:

— основные средства изнашиваются и обновляются. Расходы на обновление основных средств относятся к разряду долгосроч­ных финансовых вложений;

— сам процесс деятельности организации осуществляется за счет оборот­ных средств той их части, которая находится в производстве;

— средства в расчетах составляют ту часть оборотных средств, ко­торая систематически отвлекается на попутное обслуживание производства или на другие операции. Цикл от вложений оборотных средств в производство до реализа­ции продукции, после которого появляется прибыль, называется оборотом.

В результате оборота организация получает выручку, содержащую в себе следующие компоненты:

— возмещение ранее произведенных затрат и погашение обязательств;

— запрограммированные в цене обязательные отчисления во вне­бюджетные фонды и уплату налогов;

— прибыль организации.                                                             

После вычета налогов остаток прибыли представляет собой чис­тую прибыль, свободную для хозяйственного маневра. Чистая прибыль может перераспределяться или распределяться в резервные фонды, фонды для выплаты дивидендов и другие фонды.

Прирост собственного капитала предприятия осуществляется лишь за счет чистой прибыли, которая расходуется на накопление, и за счет нее могут пополняться внеоборотные и оборотные активы.

Сама по себе выручка есть обезличенное денежное поступление, способное оплатить любой расход, быть помещенным в банк и т. д.

Для того чтобы выручка большей своей частью направлялась на погашение обязательств, нужна определенная управленческая воля.

В рыночной экономике на предприятиях сложилась практика планирования выручки и ее распределения по различным видам плате­жей, что получило название «планирование денежного потока».

Однако у многих российских предприятий выручка расходуется хаотически под влиянием краткосрочных нужд и без увязки с испол­нением имеющихся обязательств.

Отсутствие планирования денежных потоков поступления и расходования выручки во многих случаях является одной из базовых при­чин возникновения ситуации неплатежеспособности предприятия. В основе планирования денежных потоков лежит:

— планирование объема выручки по периодам;

— удерживание в определенных границах пропорционально объе­му выручки общей суммы текущих обязательств;

— расходование выручки с учетом погашения обязательств и под­держания некоторых резервов;

— планирование расходов из выручки по отдельным направлени­ям обязательств;

— планирование дополнения прироста выручки за счет мобилиза­ции внутренних резервов, которые сокрыты во внеоборотных и оборотных активах.

В качестве примеров внутренних резервов для мобилизации их в активах можно привести следующие:

— оборудование в той ею части, которая не является базой произ­водства;

— готовая продукция на складе, которая фактически представляет собой замораживание выручки;

— долг дебиторов, который необходимо своевременно взыскивать;

— материалы и товары в той части, которые не нужны производ­ству;

— денежные средства на расчетных счетах, которые можно с выго­дой временно использовать в краткосрочных финансовых инст­рументах (в пенных бумагах), и т. д.

Совокупность мероприятий по дополнительной мобилизации этих средств из активов может дать существенный дополнительный источ­ник расчетов по обязательствам предприятия.

В целях сохранения платежеспособности предприятия между выруч­кой и обязательствами должно поддерживаться соотношение: выручка должна быть как минимум больше обязательств на сумму резервов на заработную плату работникам плюс на текущие расходы.

Важное значение для планирования денежных потоков поступле­ния и оттока денежных средств имеет постоянный мониторинг конт­роля за следующими важнейшими семью точками финансово-хозяй­ственного оборота средств на предприятии:

— рыночные цены на продукцию и поступление денежной состав­ляющей выручки;

— рыночные цепы на потребляемые материалы, сырье, комплек­тующие детали;

— инкассация, взыскание (своевременное) дебиторской задолжен­ности;

— погашение кредиторской задолженности;

— погашение процентов и основного долга по банковскому кре­диту;                                     — выполнение своевременных обязательств но налогам и отчис­лениям;

— биржевые цены по ценным бумагам при краткосрочном вложе­нии денежных средств в эти финансовые инструменты.

Контроль за этими важнейшими и в то же время болевыми точками хозяйственно-финансовой деятельности организации позволит при ухудшении ситуации своевременно оказывать влияние на них путем принятия соответствующих мер и тем самым сохранять нормальную финансовую устойчивость организации.

         Втрёхсотлетнюю годовщину рождения человека, считаю­щегося создателем новой Рос­сии, не раздалось ни одного рус­ского голоса, чтобы почтить его память. Зато слышим не мало го­лосов, неприязненных и, просто, злобных. Никакого подвига за ним  не признается.

         Ему приписывается старин­ное обвинение в искажении естественного хода русского исторического процесса, принес­шего будто бы величайшее бедствие народу и явившегося причиной большевистского пе­реворота. Раздается хула и не другого русского гения, воспев­шего дела и личность преобра­зователя. Пушкин тоже привле­кается к суду.

         У него были и страстные по­клонники, и страстные нена­вистники. От них пошли, из по­коления в поколение, непрекра­щающиеся до сих пор споры о его личности и его преобразова­ниях. Мысль Ключевского прек­расно объясняет беспочвенность и надуманность нареканий на Петра в наши дни. У его со­временников был повод роптать на непосильные налоги и побо­ры, на рекрутскую повинность, на беспощадность а подавлении бунтов и заговоров, на страш­ные жертвы Северной войны, Но какими реальными причи­нами питается неприязнь к Пет­ру у его противников в наше время? Чем объяснить, напри­мер,   появление   статьи   в   «Русской Мысли», объявившей Пет­ра, даже, виновником Октябрь­ской революции? Все такие на­рекания — не от жизни, а либо от умозрительных рассуждений, либо от злоупотребления исто­рическим материалом.

         Стимул свой они берут даже не от той трехсотлетней тради­ции, на которую указывает Клю­чевский, а от гораздо более поздних эпох. Ведь особой кри­тики Петра в литературе не было до 40-х годов прошлого века. Началась она через 20 лет после смерти преобразователя.

         Уже современникам славя­нофилов, вроде Герцена, ясен был надуманный, сочиненный образ древней Московии, ни­чего    общего    с    историческим ее обликом не имевший. Сочи­нять утопии можно было толь­ко в эпоху недостаточной зрело­сти исторической науки, когда ни авторитетных исследова­ний, ни научной критики источ­ников не существовало, когда аргументация редко присутство­вала в исторических работах. При таких условиях все антипетровские выпады строились на трафаретных суждениях, на ско­роспелых обобщениях, на под­мене объективного анализа фак­тов широковещательными фор­мулами. Исходили из отвлечен­ных умозрительных концепций и декларировали свою непри­язнь к Петру либо с высот ка­кого-нибудь европейского уче­ния, либо, просто по невежеству.

         Еще более безответствен­ный вид критики появился в эпо­ху мистицизма, в конце XIX, в начале XX века, когда сложи­лась новая гносеология, провоз­гласившая возможность зна­ния без посредства какого бы то ни было изучения, каких бы то ни было рассуждений и выво­дов, знания внутреннего, возни­кающего без помощи внешних чувств. Эта новая теории позна­ния и породила плеяду фило­софов типа Бердяева. Мереж­ковского, Степуна, Карсавина. Изучение истории они заменили ее постижением. В тайны исто­рии мнили проникнуть интуи­тивно, мистически; глубже, чем посредством знания. Они были первыми, кто додумался до ге­нетической связи «Третьего Рима» с Третьим Интернацио­налом, Петра Великого с Лени­ным и Сталиным. От них пошла густая толпа газетных никак, го­товых судить и выносить приго­воры на любую историческую тему.

         Но уже с середины XIX века появляются в России историки европейского типа с солидной подготовкой, со строгими мето­дами исследования, с научны­ми задачами, с научным мыш­лением. И среди них такой ги­гант, как С. М. Соловьев. Б Мо­сковском архиве бывших мини­стерств Юстиции и Иностран­ных дел, в читальном зале, стоял и надеюсь до сих пор стоит, стол с надписью: «За этим столом занимался 26 лет сряду Сер­гей Михайлович Соловьев». Этот великий труженик, по словам Ключевского, извлек для науки больше документального мате­риала, чем целые ученые обще­ства. И по мере того, как выхо­дили один за другим 29 томов его «Истории России с древней­ших времен», легенды и злост­ные вымыслы о петровские пре­образованиях, разлетались, как дым. Соловьев впервые показал Петра и его время в настоя­щем виде, без националисти­ческих костюмов и декораций и без предвзятых историософ­ских точек зрения. Появившееся после него множество статей, монографий, публикаций, документов, окончательно закрепили его    дело    и    создали     научный барьер против безответственны» сочинителей исторических кон­цепций  и  суждений.

         Московская Русь, в резуль­тате ученых усилий, предстала далеко не той славянофиль­ской Аркадией, об исчезнове­нии которой можно было бы жалеть и брать ее за образец идеального русского государст­ва. Я вряд ли погрешу сказав­ши, что культурой своей она немногим превосходила Хиву или Бухару XIX века.

         Россия не могла ждать с преобразованиями, если не хо­тела погибнуть и превратиться в колонию. Уже вXVI веке не нее наложена была культурная и Экономическая блокада. Иноземцы зорко следили, что­бы москвичи ни под каким видом не проникали на западно-евро­пейские рынки, а торговали бы с заграницей исключительно через посредство английских и голландских купцов и по ценам какие те диктовали. Был слу­чай, когда одному из русских все-таки удалось каким то об­разом попасть в Амстердам с партией пушнины. Там у него никто ничего не купил, так что пришлось везти товар назад в Архангельск. Но, как только вернулся, голландцы, ехавшие с ним вместе из Амстердама, скупили все его меха по хорошей цене. Было сказано при этом, что если москвиты и впредь будут дерзать появлять­ся на заграничных рынках, то их проучат так, что кроме лап­тей им нечем будет торговать. России, в торговле отводилась та же роль, что южноамерикан­ским туземцам.

Столь же ревностно следила Европа за недопущением куль­туры в Россию. Известен случай с Гансом Шлитте, которому мос­ковское правительство поручи­ло прибрать на русскую службу всевозможных специалистов — художников,   архитекторов, врачей, инженеров. Шлитте на­брал свыше 120 человек, но все они в 1547 году задержаны были в Любеке, и сам Шлитте посажен в тюрьму. Когда царь Алексей Михайлович вздумал завести у себя театр и отправил в Курляндию и в Пруссию спе­циального человека, чтобы при­гласить актеров и музыкантов, то, несмотря на предлагавше­еся хорошее жалование, ни одна театральная труппа не поехала в Москву, в чем нельзя не усмот­реть тайного правительствен­ного запрета. Стоит принять во внимание эти обстоятельства, чтобы все рассуждения о мир­ном проникновении культуры и постепенном просвещении Рос­сии предстали, как обыватель­ская утопия людей никогда не углублявшихся в историю. Меж­ду тем, вплоть до наших дней, живет иллюзия о возможности такого проникновения культуры в Московское Государство — постепенным мирным путем. «Осторожно, ничего не ломая, но многое изменяя, правители типа Алексея Михайловича мог­ли бы двинуть страну навстречу западному миру». Такого рода речи звучат не впервые и под их впечатлением часто бранят Петра за бурные темпы его ре­форм, принесших страшную тра­ту сил и без того бедной нашей России.

         Но исторически вопрос сто­ял не о движении России «на­встречу западному миру», а о движении западного мира в Рос­сию и вовсе не с культуртре­герскими целями. Возникли планы ее завоевания. Польша, которой отведена была роль форпоста католической экспан­сии на Востоке, столетиями лелеяла эту мечту. Ее необычай­но раздражал ввоз европей­ского оружия в Московское Го­сударство, по каковой причине английская королева Елизавета подвергалась упрекам поль­ского короля, обвинявшего ее в прегрешении перед всем ми­ром за то, что позволила своим купцам продать оружие «врагу рода человеческого». Не чужд был идеи захвата Московии и германский мир. Из недр его вышел один из наиболее ран­них завоевательных планов, принадлежавший немцу Генриху Штадену. Он заключал не толь­ко захват городов и земель, но также, истребление населения. Штаден предложил и метод этого истребления — привязы­вать    московитов    к    бревнам    и беспощадно   топить   в   реках   и озерах.

         План Штадена относится к концу XVI века, уже в начале XVII-го Европа делает попытку фактического захвата России. И она почти удалась. Поляки завладели Москвой, шведы северо-западом во главе с Нов­городом, а север и Поволжье облюбовали себе англичане. Ко­ролевский совет в Лондоне постановил, что земли вдоль Северной Двины и Волжского понизовья с городами Архан­гельском, Холмогорами, Устю­гом, Тотьмой, Вологдой, Ярославлем, Нижним Новгородом, Казанью и Астраханью должны отойти под протекторат короля Якова  

         Послана была в Архангельск, под видом торговли, вооружен­ная экспедиция и посланы были Джон Мерик и Вильяму, но прибыли слишком поздно. Смута на Руси кончалась. Е Москве сидел новый царь. И Джону Мерику ничего не оставалось, как принести ему поздравления.

         Как не вспомнить обо всем этом, когда слышишь наивные рассуждения о постепенном культурном преображении России, если бы не было неисто­вых порывов Петра, его бурных темпов!

         Петр был человеком гени­альной интуиции и природного ума. Достигнув юношеского возраста, он не только понимал необходимость европеизации России, это понимали многие до него, но он понимал то, чего дру­гие не понимали — необходи­мость быстрых решительных действий в этом направлении. Короткий срок был дан Москов­ской Руси для ее возрождения и возрождение было возможно только путем предельного напряжения сил, чем-то вроде взрыва. Европейскую культуру надо было брать с боя, как с боя было взято православие и визан­тийская образованность при Вла­димире Святом.

         И не случайно, что серия пет­ровских преобразований начи­нается с уничтожения колючей прибалтийской изгороди не допускавшей Россию к очагам европейской культуры. Даже Карл Маркс, величайший нена­вистник России, оправдывал эти завоевательные шаги Петра. По его словам «ни одна великая на­ция не находилась в таком уда­лении от всех морей, в каком пребывала вначале империя Петра Великого… Ни одна великая нация никогда не мирилась с тем, чтобы ее морские побе­режья и устья рек были от нее оторваны. Никто не мог себе представить великой нации оторванной от морского побе­режья».

         Первые устремления Петра были на юг, к древнему средиземноморскому миру. Но азов­ский поход не дал должных ре­зультатов и окно в Европу при­шлось пробивать на берегах Балтики. Началась Великая Се­верная Война, продолжавшаяся 21 год, в продолжение которой и совершились, без малого, все реформы.

         Сейчас странно читать заме­чания похожие на упреки о неппланомерности преобразований, о том, что они не были подго­товлены книгой и литературой; не созывалось ни комиссий, ни совещаний, проводились ре­формы непроизвольно, стихий­но и вытекали непосредственно из потребностей жизни. По сло­вам Милюкова, «Петр прямо начал с дела, в потом собирался подумать». Что начинал с дела, это верно, но совсем не верно будто обдумывание отклады­валось на будущее. Все заду­манное и осуществленное Пет­ром, было конкретно и в своей конкретности рационально, принято разумом. Можно ли сказать, будто над постройкой флота, одной из крупнейших своих реформ, он начал думать после того, как флот был по­строен? Или другая, столь же великая его реформа — созда­ние регулярной армии. Над нею, даже думать нечего было, ее необходимость      диктовалась чувством самосохранения. И так во   всех   случаях   Соловьев   глу­боко прав сказавши, что «рефор­ма     подготовлена     была     всей предшествовавшей      историей народа,    она    требовалась     на­родом».   Начатые в  разное  вре­мя и без всякого видимого по­рядка они, к концу петровского царствования  явили   картину  не­обычайно стройного и гармонич­ного   государственного   здания. Именно   потому,   что   они   подготовлены были самой историей, Петру безразлично было с чего начинать. Начал он не с мазурки и не с изучения польского язы­ка, а с военных преобразований. Московская     военная     система, в общих и грубых чертах может быть  обрисована  так:  существо­вали   воинские   люди,   дворяне, которым   вместо  денег   платили землей с сидевшими на ней кре­стьянами;   крестьяне  и  кормили их своим трудом. В случае вой­ны   они   обязаны   были   по   зову государя, являться «конны, люд­ны, оружиы» т. е. на коне, в во­оружении, со своим  продоволь­ствием,   да   еще   вести   с   собой нескольких     бойцов     из     числа своих    мужиков.    Многоземельные    выставляли    иногда    целые отряды.    По    окончании     войны эта  армада расходилась  по  до­мам. Такая армия ничего не сто­ила царю, но она немногого сто­ила   и   на   поле   сражения.   Была туга на подъем. Собиралась так медленно, что такой, например, пронырливый    враг,    как    Крым­ские   татары   могли   успеть   до­браться до самой Москвы. И добирались,   и   сжигали   и   уводили сотни тысяч в плен, как это было в 1571  году. Армия была необу­ченной,   чуждой   воинскому   ис­кусству.   Полководческих   талан­тов не могло из нее выйти. Толь­ко личная    храбрость    бойцов спасала ее репутацию.

         Правда, при царе Алексее Михайловиче, в Москве начали появляться полки иноземного строя под начальством ино­странных офицеров, но, как выразился князь Яков Долгорукий «несмысленные все его учреж­дения разорили». Петру при­шлось заводить их заново и де­лать это в условиях продолжи­тельной войны.

         В самом ее начале, русских постиг жестокий разгром под Нарвой. Погибла артиллерия, все снаряжение, погибла значи­тельная часть конницы, сдался в плен шведам весь иностран­ный   генералитет.   Но   тут   проявились великие качества Петра. Не пав духом, он с необыкно­венной настойчивостью принял­ся за создание новой армии. Она росла в боях и походах и в 1708 году, под Лесной, 14 ты­сяч русского войске разбили 16-ти тысячный корпус генера­ла Левенгаупта, и28 июня 1709 года одержана полтавская по­беда, явившаяся венцом пет­ровских военных усилий и экза­меном созданной им армии. К концу царствования Петра, регулярных войск пехоты и кон­ницы числилось уже со 196 до 212 тысяч, да не регулярной рати, вроде казаков — до 110 тысяч.

         В 1703 году, вЛодейном Поле спущена не воду первая Балтийская эскадра — 6 фрега­тов. А к концу царствования, Балтийский флот насчитывал 48 линейных кораблей и 800 га­лер и других мелких судов. То был вид вооруженной силы, какого древняя Русь совсем не знала. Флот и армия поглощали две трети тогдашнего бюджета. Пришлось перестраивать всю финансово-налоговую систему, создавать новые учреждения, новые    методы    экономии.

         Военная реформа была ма­терью почти всех других ре­форм. Вот хоть бы губернская. Учреждение губерний имело целью возложения на них содержания военных сил, а по окончании войны расквартиро­вания полков. Административ­ные функции губерний опреде­лились и упорядочились с течением времени; первоначаль­ная же идея губерний была чи­сто финансовая. Расходы на войну превышали все, что мож­но было извлечь из этой страны. Отсюда беспощадные поборы, налоги, битье кнутом, разоре­ние целых  округов.

         В этом виде, обычно, бес­сердечие Петра и полное его безразличие к народным стра­даниям. Создан был он, конечно, не из мягкого металла, но слу­жение свое народу понимал, как полководец, посылающий в бой своих солдат. Понимал он также свое служение не как служение одному только поко­лению. Народ был для него понятие не узко временное, но многовековое. Когда он убедил­ся, что будущему поколению народа грозит беда от его соб­ственного сына, царевича Алек­сея, он не поколебался принести его в жертву. Тем меньше вызы­вала у него колебаний необходимость прочих жертв. Но в 1721 году, по окончании Вели­кой Северной Войны, он заявил Сенату, что с этих пор надле­жит стремиться к облегчению тягости возложенной на народ. Вопросы народного хозяйства и благоустройства он стремится, с тех пор, переносить в местное управление, придав ему обще­ственный характер, призвав к самодеятельности дворянство и высшее купечество. Многие из тягостей реформ объясня­лись   не   только   их характером и сложностью, но также, неве­жеством и неподготовленностью исполнителей. Страна распла­чивалась за свою многовеко­вую неповоротливость и без­грамотность. А какова была эта безграмотность можно судить, хотя бы по состоянию арифме­тических знаний москвичей. Числа изображались не цифра­ми, а буквами, как это перешло на Русь из Византии. Книга с арабскими цифрами впервые вышла в Москве в 1647 году. Москвичи не любили арабских цифр, даже преследовали их. Из четырех действий арифмети­ки знали кое-как сложение и вычитание. Умножение и деле­ние давались плохо. Еще хуже дроби. Не знали приведения к одному знаменателю. Учебни­ков арифметики не было. Лишь в 1703 году, при Петре, вышла первая печатная русская ариф­метика   Леонтия   Магницкого.

         Евклидова геометрия вовсе не была известна. «Богомерзостен перед богом всяк любяй геометрию» — гласила тогдаш­няя церковная мудрость. Из­мерять площадей и углов не умели. Не было и соответствую­щих приборов. Единственным землемерным орудием была веревка. Первый учебник геометрии англичанина Фарвардсона — учителя навигацкой школы, появился в 1719 году. Что же касается науки и всяких открытий, то они шли мимо тог­дашней России — Коперник, Кеплер, Тихо де Браге, Галилей, Ньютон. Имя Ньютоне впервые встречается в устах Петра Вели­кого. В других областях знаний, особенно в астрономии, в физи­ке, в географии, москвичи про­должали жить откровениями древних христианских писате­лей, вроде Козьмы Индикоплова, Епифания Кипрского, и представляли вселенную в фор­ме сундука с полукруглой крышой. Сведения о ботанике и зо­ологии почерпались не наблюде­нием над природой. Вот книжные пособия, на которых основывалась москов­ская   образованность   до   XVIII  века. Необходимость спешного внедрения в русское общество естественно-исторических и ма­тематических наук, не требует объяснения. Одним из первых мероприятий Петра в этом на­правлении, было учреждение школы математических и навигацких наук и открытие сети цифирных  школ.

         Для нас, сейчас, эти общеоб­разовательные и культурные реформы приобретают едва ли не больший интерес, чем все остальное. Через них Россия стала Россией. Когда хулители перечисляют все личные не­достатки и пороки Петра — пьянство, грубость, жестокость, невоспитанность, то никогда не принимают во внимание великих результатов его дея­тельности. Не замечают даже, что язык, которым бранят его — прямой продукт его культурных преобразований.

         Шпенглер свихнул не мало голов своим противопоставле­нием культуры цивилизации. К счастью, это не долго дер­жалось, и тождество обоих тер­минов было восстановлено. Кораблестроение такое же завоевание культуры, что и живопись, что и литература. Но в данном случае, в игре этими терминами видим простое про­тиворечие фактам.

         Конечно, европейская тех­ника, особенно в условиях войны, имела первостепенное значение для России. Царь потратил не мало трудов и денег для овладения ею. После чего осталось более 200 фабрик и заводов. Но это не дает права утверждать, будто одна «материальная цивилизация» поглощала его внимание. Посылал он своих людей не в одни только лаки и на заводь. В одинаковой мере предметами их изуче­ния были математические науки, медицина, архитектура, живо­пись. Создателем первого научного русского календаря, вы­ведшего в 1719 году, был рус­ский ученый Алексей Изволов, посланный за границу и там получивший образование. Первые крупные живописцы пет­ровского времени — братья Никитины,   Матвеев,    Черкасов,

Захаров — получили художе­ственное образование в Гол­ландии, в Италии. Приглаша­лись из-за границы иноземные живописцы, вроде голландцев Танауэра, Гзеля, Пильмана, вроде французов Жувенэ и Каравака, сделавшись учителями русского юношества. Стены петергофского Монплезира и других петровских резиденций украшались произведениями европейской живописи (гол­ландской, по преимуществу). Шедевров там не было. Какой-нибудь Адам Сило, а не Ван де Вельде, не Рюиздаль, но это — несомненное свидетель­ство интереса Петра к живопи­си. Он положил начало широ­кому ввозу в Россию предметов искусства, археологии, экспона­тов по минералогии, ботанике, зоологии, медицине, всевоз­можных «раритетов», «курьезитетов» и «монстров». Учреж­дением Кунсткамеры было по­ложено начало музейному делу в России. Царь до такой степе­ни увлекся пополнением ее новыми экспонатами, что особым приказом велел сдавать туда всех родившихся уродцев. Че­рез некоторое время последо­вал новый приказ гласивший, что хотя уродов представляют в Кунсткамеру, но мало, тогда как в великом государстве их должно   быть   больше.

         В былые времена, всякого рода лекции и чтения о Петре касались. преимущественно, переустройства государствен­ного аппарата — упразднения Боярской Думы и приказной системы, учреждения Сената, учреждения Коллегии, этих предшественниц министерств. Начни мы погружаться в этот сюжет, это заняло бы у нас не один  вечер.

         Но пафос петровских преобразований лежит не в этом. Они подобны перемене мировоз­зрения, внутреннему перерож­дению. Недаром наиболее злостными л упорными их вра­гами были люди старого, арха­ического закала, воспитанные на «Домострое». Недоволь­ство их заключалось в том, что Петр по примеру Западной Европы,     начал     освобождение  своей    страны,    от   средневеко­вого      теократического      миро­воззрения.    Вот,   например,   какой   указ  был  дан   царем   Алек­сеем Михайловичем в 1648 году: «В  домах,   на  улицах   и   в   полях песен   не   петь,   по   вечерам   на позорища не сходиться, не пля­сать,  руками   не  плескать,   в   ла­доши    не    бить    и    игр    не    слу­шать…   на   святках   в   бесовское сонмище  не сходиться,   игр   бе­совских не играть…  такими   по-мрачными     делами    душ    своих не     губить».     Погубление    душ усматривалось    в   самом   невин­ном   юношеском   весельи.   Ско­морохов,       этих      единственных  в   то   время   представителей   на­родного  развлекательного   зре­лища —  простодушного и  без­обидного    —    церковь    пресле­довала,  как врагов благочестия. Кто  знаком   с  Домостроем,  тот легко представит себе, по како­му катехизису строилась мораль, воспитание,   весь  уклад  тогдаш­ней    частной    жизни.    Она    при­ближалась    к   монастырю.   Жен­щина    в    Московской    Руси    не запиралась в гарем, но и частое ее   появление   на   людях   счита­лось    зазорным.    Церковь    тре­бовала   отречения   человека   от своего   счастья,   от   стремления к   нему.   Этому   божественному закону  стал   противопоставлять­ся    «естественный   закон»,    при­шедший    в    Россию   с   юридиче­скими    сочинениями  Гуго  Гроция  и  Эрика Пуффендорфа, переведенными на русский язык по приказу   Петра.  Началось медленное,       но      неуклонное внедрение    в    московские    умы   идеи      «светского     жития».      Но только  после  смерти   Петра  по­явилась   первая   в   России   прин­ципиальная    защита    «светского жития»     в     сочинении     озаглавленном «Разговор о пользе наук и    училищ»,    автором    которого был В. Н. Татищев, соратник Пет­ра   и    первый   русский    географ и   историк.   Трактат   его   оправдывал   стремление    человека   к счастью     и     к     удовлетворению природных     склонностей.     Для него,   «естественный   закон   был то    же,    что    закон    божествен­ный,   ибо  все,   созданное  Богом чисто  и  свято.   Зато   церковный закон — не божеский и не естественный,   он   «самовольный».

         Нам известно, что даже в 40-х годах XVIII века, Татищев побаивался опубликования своего сочинения, а в самом на­чале того же века, один только Петр мог отважиться на откры­тую борьбу с церковной косно­стью. Не дожидаясь никаких трактатов, он повел на практике решительную борьбу с обску­рантизмом. Изменил, прежде всего, взгляд на собственную персону, как на царя. Боже­ственного происхождения цар­ской власти не отрицал, но в противоположность своему отцу Алексею Михайловичу, не со­бирался заниматься спасением душ своих подданных и подго­товкой их к Царству небесному, но видел задачу царя в созда­нии для них условий благоден­ствия  в этой жизни.

         В этой жизни он хотел не тишины и мрака монастырской кельи, а счастья и жизнера­достности. Не надо забывать, что родился он в XVII столетии и весь был покрыт родимы­ми пятнами своего века. Ве­селье и жизнерадостность по­нимал по старомосковски, по завету Владимира Святого: «Ру­си веселиепити». Сам пил и ком­панию себе подбирал из таких же пьяниц, образовав с ними «всешутейший, всепьянейший собор». В этом, может быть, не столько было кощунства, сколько диких форм веселья, многое делалось для издева­тельства над «бородачами», как называл он косную и темную часть  духовенства.

         Церковь, например, пресле­довала курение табака, но не в силу его вредных качеств, а потому, что он был «бесовским зельем». Петр демонстративно поощрял его курение. Он, как бы освобождал от оков те земные удовольствия, которые цер­ковь объявляла грехом. Заве­дением ассамблей хотел напра­вить русское развлекательное времяпрепровождение по гол­ландскому образцу, хотел, что­бы косолапые москвичи учи­лись там «людскости» и «поли­тесу» — пили пиво, курили, тан­цевали под музыку.

         Старая Москва держала женщин взаперти; теперь им приказано было ходить в ассамб­лею вместе с мужьями и с от­цами. Такое принудительное веселье мало похоже на куль­туру, скорее, это то же варвар­ство. Но, как сказал Карл Маркс, «Петр варварством побил рус­ское варварство». Это парадокс, но это правда. От смешных примитивных петербургских. ассамблей пошла блестящая светская жизнь русских столиц, усиление связей  с  Европой.

         Нельзя забывать, что гене­зис самой европейской цивили­зации был такой же. Ее тоже ковали «ударом мечным». Толь­ко не свой отечественный Петр Великий стоял у ее колыбели, а свирепый римский центурион. Современные   Франция,   Германия, Англия, Испания приобще­ны к культуре через римское (завоевание, рабство и коло­низацию. Случилось это за 15 веков до Петра. Чтобы России, отдаленной от средиземноморского мира, сравняться с этими странами, ушедшими вперед на полторы тысячи лет, нужны были методы экстраординарные   Нужен был  прыжок.

         Из всех антипетровских речей, чаше всего, приходится слышать протест против его церковной реформы. Он, де­вать, принизил церковь и тем самым «сломал духовный хребет России». В этом сказывается, прежде всего, плохое знание того, что представляло собой допетровская церковь при ее безграмотном духовенстве, при сплошном обрядоверии, при значительных остатках язычества, при отсутствии всякого благолепия  церковных     служб

их многогласием», с разговорами в храмах во время службы, когда ни одного слова из богослужения невозможно было разобрать. И эти грехи еще не самое страшное.

         Но главное обвинение про­тив Петра зиждится на том, что он нарушил древние православ­ные каноны, упразднив патриар­шество. Тем самым он искал путь русской церкви, поставив ее на протестантские рельсы. По протестантским каноническим системам, церкви, на­ходящиеся на территории дан­ного государства, в высшем уп­равлении своем зависят от главы данной территории — Landsherг’а. Исходя из этого, можно сказать, что ущемление церкви началось задолго до Петра — в конце XV, а начале XVI века. Поднят был вопрос о секуляри­зации церковных и монастыр­ских земель. В обсуждении и разрешении этого вопроса принимала участие не одна великокняжеская и царская адми­нистрация, но и власть церков­ная и широкие церковные круги. Общее   мнение   всегда   склонялось в пользу ограничения, а потом и упразднения церковно­го землевладения. После Смут­ного времени ясно утвердился принцип: земля не имеет права выходить из службы государст­ву; церкви и монастыри владе­ют землями не по божествен­ному праву, а по праву вотчин­ному, как даруемые церкви государством. Соборное Уложе­ние 1649 года не только под­черкнуло принцип власти госу­дарства над всей его террито­рией, но также идею единого государственного суде что вело к ограничению суда цер­ковного, «Монастырский При­каз», учрежденный в XVI; веке, ведавший «светскими делами церкви» был уже тогда и по со­ставу своему вполне светским. Это был тот орган, который при Петре превратился в «Духов­ную Коллегию», переимено­ванную в Синод. Но вряд ли Собор 1649 г. и вся правящая верхушка Московского Государ­ства руководствовались проте­стантскими канонами. У них был свой собственный ориентир — насущная практика их страны, ее государственного устрой­ства. Земельный вопрос был вопросом военным, вопросом обеспечения воинского сосло­вия. Отсюда, а не от протестант­ских канонов пошло так называе­мое «принижение»  церкви.

         Если уж говорить о канонах, так надо вспомнить, прежде всего, византийские, по кото­рым жила русская церковь, а они не были нарушены Пет­ром. Недаром, после его смер­ти, синодальная реформа при­знана была вселенскими патри­архами и имеет санкцию выс­шего церковного авторства. В православной византийской церкви монархическая форме управления представлена не одним патриархом; существо­вал еще император. Он был не только светским государем, но и главой церкви. По византий­скому учению, Бог поручил цер­ковь императору. Вальсамон, канонист XII века, ставил его власть выше патриаршей. В ти­туле его значилось «святой» и «владыка христианской все­ленной». Он мог входить в ал­тарь, благославлять народ, совершать  богослужения,

         Со строго канонической точ­ки зрения, русская церковь с самого начала управлялась ви­зантийскими императорами. Они участвовали в поставлении мит­рополитов из Русь, в распреде­лении епархии, в суде над иерар­хами  русской  церкви.

         Вполне естественно, что Петр, провозглашенный в 1721 году императором, унаследо­вал все прерогативы, связан­ные с этим титулом. Этими пре­рогативами пользовался уже отец его, царь Алексей Михай­лович. Когда патриарх Никон покинул Москву, не сложивши с себя патриаршества, но отка­завшись от управления Цер­ковью, место его заступил царь. Алексей  Михайлович девять  лет управлял церковью, и не по сво­ему самодержавию, а по древ­нему византийскому праву, как наследник византийских василевсов. Нельзя забывать и то­го, что Синод е России главой церкви не был. Главой был импе­ратор, управлявший Церковью посредством Синода.

         Недостаток культуры не только резко отличал русское духовенстве от прочих христи­анских церквей, но и был источ­ником всех ересей и расколов. Он делал русскую церковь беспомощной при столкнове­нии с воинствующими, католиче­ством и протестантством. Подав­ляющая часть духовенства не знала грамоты и совсем не осве­домлена была в богословии. Никаких церковных школ, если не считать Славяно-Латинской Академии в Москве, основан­ной в конце XVIi века, и киев­ской Могилянской Академии. При Синоде же видим 4 ду­ховных академии, 55 семина­рий, 100 духовных училищ, 100 епархиальных школ с 75 тысяча­ми ежегодно учащихся. Сама иерархия возросла численно. Вместо 20 епархий патриар­шего периода к XX веку насчи­тывалось 64 и более чем 100 епископов. Цифре духовенства доходила до 100 000 при 50 О0С церквей, 1000 монастырей и 50 000 монахов. Изменился внешний облик духовенства. В его среде появилось множе­ство высокообразованных лю­дей,     выдающихся     ученых.

         Есть голоса, приписывающие такое чудо не Петру, а русско­му народу, его дарованиям. Да­рования эти бесспорны. Но разбудить их, освободить от пут варварства, направить на высокую стезю, мог только великий кормчий. Уже один из его дальновидных современ­ников сказал: «На что в России ни взгляни, все его началом имеет и что бы впредь ни дела­лось, от сего источника чер­пать будут».

         Прав Ключевский, сказавший, что «никогда ни один народ не совершал такого подвига, какой был совершен русским народом под руководством Петра».

         Петровские реформы — источник всей нашей культуры и нашего национального само­сознания. Мы утверждались в этом лучшими нашими людь­ми — Ломоносовым, Карам­зиным, Пушкиным, Соловье­вым, Ключевским, Богослов­ским, Платоновым, вынесшими Петру не только оправдатель­ный вердикт, но и выдавшими величайшую похвальную гра­моту.